Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 13

Я подошла к прямоугольному столику с ячейками для свечей. Сейчас в нём горели всего две. Я зажгла от них свою первую, затем вторую и третью, выполняя всё, что положено по обряду.

«Упокой, Господи, душу…». — В конце я произнесла имена Павла, Елизаветы, маленького Александра. Затем помедлила и зажгла четвёртую свечу — за Екатерину.

Мир на миг остановился, застыло пламя свечей, а затем тёплая волна окатила меня изнутри. И в душе прозвучало непроизнесённое слово: «Живи».

На исповедь я шла уже спокойно. Марфа меня больше не направляла.

Батюшка был немолод, с усталым добрым лицом.

— Говори, дочь моя.

Я назвала то, что казалось мне наиболее честным. От себя — гордость и своеволие. От Кати и от меня — нежелание следовать воле опекуна в вопросе замужества.

Батюшка не выказал удивления.

— Господу доверься, дочь моя, — сказал он негромко. — Что суждено — сбудется. А недолжное Он отведёт. Не своей силой живём — Его милостью.

Я перекрестилась, поклонилась и отошла.

Литургию отстояла спокойно. И силы нашлись, словно и не лежала в постели несколько дней. Просто стояла и слушала. Осеняла себя крестным знамением, повторяла слова молитв, ставшие неожиданно знакомыми и привычными. Голоса певчих поднимались под своды и там растворялись, завораживая.

И к причастию я шла, не боясь что-то сделать не так.

Я больше не была чужой в этом мире.

По окончании службы мы с Марфой вышли на крыльцо.

Рассвело. Небо было бледно-розовым, мороз щипал щёки.

— Как звать тебя на самом деле? — спросила няня, и голос её прозвучал спокойно.

Я не удивилась.

— Катя. Катя Игнатьева.

— Ушла, стало быть, моя Катя, — тяжело вздохнула Марфа.

— Не совсем, частичка памяти осталась.

— Значит, так тому и быть, — кивнула женщина. — Господь тебя принял, и я приму.

У меня вырвался вздох облегчения.

— Спасибо, Марфа Григорьевна.

Страха больше не было. Расспрашивать, когда именно она поняла, не хотелось. Сейчас у меня было другое состояние души. У неё, видимо, тоже.

— Только называйте меня по-прежнему нянюшкой. И мне привычно, и остальные не надумают чего.

— Хорошо, — коротко ответила я.

Потом поговорим. Потом постараюсь ей объяснить, что частичка Кати всё-таки осталась и что чувства Кати к её старой няне тоже сохранились. А сейчас нужно сосредоточиться.

— В «Светопись» сейчас? — догадалась Марфа и махнула рукой извозчику.

— В «Светопись», — подтвердила я. — Будем спасать дело всей жизни Павла Александровича.

— Батюшки, — поправила меня Марфа Григорьевна.

— Батюшки, — согласилась я, вдыхая морозный воздух и чувствуя себя полководцем накануне сражения.

Вывеску я увидела издали. «Свѣтопись Вересаевъ». Буквы потускнели, но висели ровно. Видать, денег на то, чтобы подновить, не нашлось.

Я окинула взглядом дом. Трёхэтажный, каменный, с лепниной по фасаду.

Первый этаж, как почти во всех домах на Большой Торговой, был выше второго и третьего.

Первые этажи предназначались под магазины. Широкие окна, выходящие на улицу, которые должны были использоваться для выставки товаров, начинались от уровня коленей и шли почти до потолка.

Доходный дом Шубина выглядел солидно: богатый дом состоятельного купца.

И что же ему покоя не даёт моё ателье, если оно, по словам Варвары Петровны, уже на грани издыхания? Едва ли просто помещение. Из помещения он может просто нас выставить, как срок подойдёт, первого марта. Нет, ему нужно что-то другое. И я подозреваю, что тут дело не только в дворянском статусе невесты.

Марфа потянула дверь за ручку. Звякнул колокольчик. Дверь поддалась

В зале для посетителей было пусто. Но навстречу к нам никто не вышел. Я огляделась в ожидании. Вдоль стен — несколько стульев с высокими спинками, небольшой столик. На одной стене висел задник для съёмки — летний пейзаж, написанный на холсте: берёза, луг, вдали что-то вроде усадьбы. Рядом у стены стояли свёрнутые в рулоны ещё два. На одном — я это хорошо помнила — был сад с цветущей яблоней на переднем плане.

В углу — подголовник на железной ноге. Это чтобы клиенты могли высидеть положенное время.

Из-за неплотно прикрытой двери в глубине помещения доносились негромкие звуки: шорох, равномерное поскрипывание. И запах. Везде был едва различимый запах химических реагентов.

Я шагнула к двери в глубине помещения.

— Катерина Павловна, — тихо окликнула Марфа.

— Подожди здесь, — сказала я не останавливаясь.

За дверью царил полумрак — единственное окошко затянуто тёмно-красной тканью. Вдоль стены тянулся длинный стол: ванночки, бутыли, стеклянные пластины в деревянных кассетах. На отдельной полке — пузырьки с реактивами, аккуратно подписанные. Запах реагентов здесь был ощутимее.

Над столом склонился спиной ко мне мужчина — широкие плечи, тёмный фартук поверх сюртука, седина в аккуратно подстриженных тёмных волосах. Он методично, круговыми движениями, натирал тряпицей стеклянную пластину. Судя по тому, что в комнате прямо над его головой горели свечи в закреплённом на стене подсвечнике, мужчина занимался шлифовкой стекла, то есть работой, не требующей затемнения.

— Чего изволите-с? — произнёс он, не оборачиваясь.

— Не помешала, Карл Генрихович? — спросила я. — Обезжириваете стёкла?

Мужчина вздрогнул, отложил тряпицу и обернулся.

Несколько секунд смотрел на меня. Брови медленно поползли вверх.

— Да неужто… Катерина Павловна? Вы ли это?

— Так сильно изменилась?

— Да нет. Разве что с лица спали. Но почти год прошёл. Я уж и не надеялся, что придёте. — Он помолчал секунду и добавил решительно: — Хорошо, что пришли. Разговор есть. Вы ведь единственная наследница — вам знать надо. — Он снял фартук, перекинул через край стола и кивнул на дверь. — Пройдёмте.

В зале для посетителей было светлее. Карл Генрихович придвинул мне стул, сам остался стоять. Взгляд его скользнул в сторону. Марфа Григорьевна сидела у самого выхода на скамейке для посетителей. Карл Генрихович коротко ей кивнул.

— Дела требуют вашего личного внимания, — негромко произнёс он, покосившись на Марфу, и замолчал.

— При Марфе Григорьевне вы можете говорить так же открыто, как при мне, — сказала я громко.

Карл Генрихович помедлил, но продолжил:

— Дела идут хорошо, Катерина Павловна, но не всё ладно. Доходы выше, чем при Павле Александровиче, если честно говорить. Клиентура выросла. Я новые технологии ввёл. Теперь вот эта подпорка… — Он указал на подголовник. — … и вовсе не надобна более.

— Понимаю, — кивнула я и перевела разговор на более важное. — Судя по тому, что вы шлифовали стекло, вы полностью перешли на мокрый коллодий. Там выдержка короче.

Глаза Карла Генриховича расширились.

— Вам известны такие тонкости?

— Интересовалась, — кратко ответила я. — Так о чём разговор? Что случилось?

— Намедни хозяин доходного дома заходил. — Карл указал глазами на потолок. — Интересовался доходами.

Я нахмурилась.

— И вы?

— Посоветовал ему с такими вопросами к Дмитрию Александровичу обратиться.

Я кивнула.

— Всё правильно.

Карл Генрихович помолчал, словно подбирая слова.

— Только кажется мне, — осторожно начал он, — что Дмитрий Александрович не знает всей картины.

— Почему вы так думаете? — насторожилась я.

— Варвара Петровна изволят выручку забирать. Каждый месяц приходят сюда лично за отчётом, а заодно деньги забирают. Оставляют только мне за работу, как условлено было при вашем батюшке, и на реагенты. И то всё чаще на реагенты меньше даёт. Я уж спирт на водку заменил, чтобы дешевле было. Пытался к Дмитрию Александровичу обратиться, что нужно больше средств на развитие дела, да Варвара Петровна не велела к нему соваться, заявила, что занят он другими делами, а с этими она и сама разберётся.

Руки непроизвольно сжались в кулаки.