В плохих парней не влюбляются (СИ) - Коэн Даша - Страница 13

— И не курьера отправил, а сам пришел. Тоже плюс к карме, разве нет? И это я молчу, что букет о-го-го какой. И пахнет как вкусно, чувствуешь? — она вдохнула в себя цветочный аромат и замычала, прикрывая веки.

— Мам, перестань, — закатила я глаза, — и больше веники от него не принимай, если опять притащит. Договорились?

— Хорошо, поняла, — рассмеялась родительница, — букеты под запретом. Но конфеты-то хоть можно брать?

— Тоже нельзя. Скажи, что у меня на них аллергия и на его существование в том числе.

— Ладно, тогда я жду рассказ, по какому поводу такой симпатичный парнишка попал к тебе в немилость?

— Бабник он, мам, — пожала я плечами, — ни одной юбки в институте не пропускает. Кто в лицее при вузе учился, много мне про него интересного и не очень рассказали, мам. Плохой он парень! Очень плохой!

— Ой…, — скривилась та ответ, а я хмыкнула.

— Да и не до мальчиков мне сейчас. Учиться надо. Соревнования на носу, опять же. Так что, я на ближайшие года три, а то и все пять точно для парней занята буду. У меня, если что, первым делом самолеты…

Но всю дорогу до института я нет-нет, да мысленно возвращалась в Кахаславу и тому букету, что он мне притащил. А перед глазами, как приклеенная стояла та самая записка, что отыскалась между нежных бутонов.

"Знай: я смотрю только на тебя…"

Эффектно зашел, ничего не скажешь. Аж выбесил! Этот принц прекрасно знал, куда именно давить, чтобы у девушки в его честь слюнка потекла. И я все пыталась прикинуть, как бы я отреагировала, если бы была не в курсе его гнилой сущности?

Да никак!

Я ведь не дура. Я бы точно не впечатлилась от подачек самоуверенного сердцееда, у которого уже жизнь наперед с другой девушкой расписана. Мне что, делать совсем нечего? То-то и оно…

— Приехали, — вырвал меня этой репликой из мыслей водитель. Я кивнула ему и уже было потянула ручку двери, чтобы побежать на пары.

Но замерла.

Потому что к главному входу в институт, как по красной ковровой дорожке, вышагивала отличная парочка — гусь и гагарочка. Они буквально потирались друг о друга, о чем-то оживленно болтая. Толмачева, словно заправская обезьянка висла на своем Кахатолие. А тот, ее не отталкивал. Наоборот — самодовольно лыбился, пятерней наминая ее филейную часть.

— Какая гадость, — скривилась я, но из машины вышла только тогда, когда эти двое скрылись в стенах учебного заведения.

И припустила вслед, планируя между делом не попадаться на глаза всяким там мерзким монаршим особам. А то с меня станется от души плюнуть им в рожу! Ибо внутри меня кипело негодование, бурлило и требовало выхода. Но почти тут же потухло в моменте, стоило мне зайти в женскую раздевалку.

А там снова картина маслом — в толпе зевак как по нотам отыгрывала очередное жестокое шоу местная королева.

— Что ты там копаешься, убогое существо? Снимай быстрей. Я жду, — высокомерный голос Толмачевой резанул меня по ушам, а от вида трясущейся Юльки стало тошно.

— Прости, Лола. Пуговицы тугие, — бледной и растерянной овцой блеяла Сафонова, расстегивая на себе блузку. Глаза ее были полны слез, подбородок дрожал, а руки тряслись, как у знатного забулдыги.

— Шевелись! Не видишь, я мокрая, — еще выше задрала нос Толмачева, а ее свита принялась гудеть и злобно улюлюкать, когда Юлька наконец-то скинула с плеч белую рубашку, оставаясь стоять перед всеми лишь в хлопчатобумажном лифе.

Толмачева чуть повернулась в мою сторону, и я увидела, что ее собственная блузка была испачкана кофейными подтеками. Очевидно, это и стало движущей силой того, чтобы над маленькой и беззащитной Юлей Сафоновой снова поиздевались те, кому была чужда эмпатия, человечность и элементарная совесть.

— Вот, держи, — передала свою блузку Толмачевой моя подруга, а та наконец-то благосклонно ей кивнула. Но почти тут же изменилась в лице и изобразила рвотный позыв.

— Блин, что это вообще? Что за гадость? — строго воззрилась она на Рюмку. — Ты чего мне дала, дура? Она же воняет!

— Нет, не может быть…, — задохнулась от стыда Юлька, затравленно оглядываясь по сторонам.

— Фу! Разит, как от бомжары! Такое носить нельзя. Согласны, девочки? — все сильнее заводила толпу Толмачева, и она на нее велась.

— Да! — загалдели все вокруг.

И под этот дикий ор Лола скомкала в руках блузку Юльки, а затем походкой от бедра проследовала к урне и эффектно в нее забросила чужую вещь. Но и на этом не остановилась. У одной из своих припевал взяла стаканчик с кофе и, глядя прямо Сафоновой в глаза, вылила остатки напитка на ее блузку. Намеренно! Чтобы спасать было уже нечего.

Первый шок от такой очевидной подлости сошел на нет. Я растолкала толпу и уже было ломанулась к Толмачевой, чтобы как следует донести ей значение понятия "честь" и "человеческое достоинство". Но не успела. Мне наперерез, словно бы читая мои кровожадные мысли, кинулась Юлька и прошептала умоляюще:

— Не надо, Марьяна. Не надо! Пожалуйста, не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже.

— Но также нельзя, Юль, — попыталась достучаться я до девушки, но тщетно.

— Не порть мне жизнь окончательно. Мне и так, как видишь, приходится несладко. Все!

И я опустила руки. Потому что слишком хорошо понимала эту девочку. Ей было страшно дать бой, потому что она искренне в себя не верила. И была готова терпеть, только бы агрессор не перешел на новую ступень травли.

А пока нам обеим оставалось лишь смотреть на то, как лучезарно улыбалась Лола Толмачева, нежась в лучах своей славы. Как она смеялась и красовалась перед девочками, которые мечтали быть похожими на эту лучезарную дрянь. Как она открывала свой шкафчик и доставала из него сменную блузку.

И никто больше не обращал внимание на Юлю, что пыталась собрать в кучку свою не единожды битую гордость, чтобы склеить ее потом, в одиночестве. Все вокруг радовались, что на месте жертвы не они, и спешили присягнуть на верность своей сумасшедшей королеве, дабы не попасть к ней в немилость.

Глупое стадо.

— Чего ты вылупилась? — все-таки заметила мой злой взгляд Лола. — Хочешь мне что-то сказать?

Юлька тут же больно ущипнула меня за руку, а я подмигнула Толмачевой и кивнула:

— Просто любуюсь.

Спустя всего минуту раздевалка опустела. Юлька отыскала в шкафчике чистую футболку. Прозвенел звонок, и мы поторопились на пару. А у меня из головы все не выходил утренний инцидент. Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы поговорить с Сафоновой, образумить ее как-то. Уверить, что вместе мы сможем дать отпор. Думала даже подключить к этому ее старшего брата.

Вариант рассказать о травле взрослым сразу списала в утиль. Не помогут. Вот уж точно, кто сделает только хуже. Они ведь верят, что разговорами с агрессорами можно что-то решить.

Так вот — нельзя.

Звери не тратят время на диалоги. Они боятся только себе подобных. Точка!

И так я затерялась в своих мыслях, что не замечала ничего вокруг. И всю большую перемену пыталась вразумить подругу быть сильной и наконец-то дать отпор. Подключила и Юрку, призывая и его достучаться до сестры. Короче, убила на это полчаса, но так и осталась ни с чем. Точнее, с четким пониманием, что Лола чем-то крепко держит Сафонову за жабры. Осталось только понять чем.

— Марьяна, спасибо, конечно, что так за меня переживешь. Но предупреждаю тебя на берегу: вздумаешь вмешиваться в наши конфликты с Лолой, и мы больше не друзья. Я хочу учиться спокойно. Мне война с Толмачевой не нужна. Это понятно?

— Более чем, — отшвырнула я от себя салфетку и только тогда напоролась глазами на Царенова, что прямо в этот момент сидел и пытался исподлобья высверлить дыру в моей черепной коробке.

Затем он демонстративно взял со стола свой телефон. Многозначительно покрутил его в руке и что-то в нем написал, почти не разрывая нашего зрительного контакта. А спустя секунду на мой мобильный пришло сообщение:

"Ладно, я почти поверил, что меня не существует. Но нам нужно поговорить, Мара. После пар — у выхода. Без опозданий".