Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ) - Подлунная Тая - Страница 8

Почти эталонные, между прочим. Печать деловито щёлкнула.

— Если этот гражданин ещё раз сюда сунется, я укушу не за палец. И, лорд Эйт, для протокола — я не пёс, я процессуальный инструмент.

Свиток в моих руках открыл глаз. И посмотрел не на слугу. На тёмный проход к архиву.

За вторым томом реестра я пошла одна.

Да, звучит как плохое решение. В мою защиту: плохие решения часто приходят в костюме срочных рабочих необходимостей и говорят голосом «ну это же всего на минуту».

Маркеран был в кабинете с Фарном и двумя стражниками, оформлял запрет доступа так, будто писал не распоряжение, а маленькую крепостную стену. Печать сидела у меня на манжете. Свиток лежал в кабинете под стеклянным колпаком, который Маркеран назвал «временной защитой», а я — «аквариумом для обиженного документа». Свиток обиделся, но остался.

А второй том реестра передач магии остался в архиве. Тот самый, где должны были быть записи по старым брачным договорам и, возможно, следы того, кто знал формулировку до подмены. Я дошла до двери, посмотрела на короткий коридор, на безогневые свечи, на собственную манжету.

— Быстро туда и обратно, — сказала я.

Печать щёлкнула.

— Это фраза, после которой в плохих делах находят труп.

— Спасибо. Очень мотивирует.

— Не ходите.

— Пятьдесят шагов.

— Убийцы тоже умеют считать.

В нормальном мире я бы послушала говорящую восковую печать. В нормальном мире говорящих восковых печатей не было, но логика всё равно ясна: если предмет с трёхсотсемидесятилетним опытом говорит «не ходите», можно хотя бы позвать взрослого.

Проблема была в том, что они сейчас писали распоряжение. И из врослых оставалась только. Формально, по паспорту, которого больше не существовало. Параграф тебя задери, самостоятельность. Я взяла лампу и вошла в архивный коридор.

Сначала всё было тихо. Есть тишина обычная, когда дом спит, и есть тишина юридическая: когда все стороны уже подписали, а ты ещё не знаешь, где мелким шрифтом спрятана пакость.

Камень холодил даже через подошву туфель. Безогневые свечи в нишах светили ровно. Полки архива впереди стояли в полумраке, и второй том реестра, если верить памяти тела, должен был лежать на пятой полке справа, под табличкой с двумя пересечёнными кольцами.

Память тела, кстати, вела себя нагло. Она не спрашивала разрешения. Не присылала уведомлений. Просто подсовывала мелкие подсказки: где пол чуть просел, какую свечу лучше обойти, какой поворот пахнет пылью сильнее обычного. Я шла по чужому дому так, будто всю жизнь здесь боялась кого-то разбудить.

Это было полезно и отвратительно. Хороший навык, полученный без согласия, всё равно остаётся уликой против мира.

Я почти дошла, когда из-за поворота вышла каменная фигура. Широкие плечи, гладкое лицо без глаз, руки как у работника, которого специально создали таскать тяжёлое и не задавать вопросов. На груди — круглая печать, тёмная, с серебряной линией по краю.

Печать на моей манжете зашипела.

— Приказ-печать. Назад.

А вот тело — предательница замерло. Просто встало, как положенная на стол улика: вот она, берите протокол.

Я видела людей, которые замирали перед плохой новостью. Перед словом «развод». Перед фразой «доля оформлена на мать». Перед конвертом, где уже лежало то, что человек давно подозревал, но не хотел читать.

Теперь плохая новость была из камня и ростом почти с Маркерана. Я, разумеется, выбрала момент для эмпатии к клиентам. Очень профессионально.

Каменная фигура повернула голову. Там, где должны были быть глаза, проступила строка. «Устранить помеху между алтарём и контрактом».

— Какая прелесть, — выдохнула я. — Меня только что признали помехой на уровне должностной инструкции.

Конструкт шагнул и пол под ним глухо стукнул. Я отступила — шаг, другой. Лампа дрогнула в руке, и тень конструкта легла на стену длиннее его самого. В этой тени он выглядел почти человеком. Cамое мерзкое слово в магическом доме. Почти человек, почти договор, почти безопасно. Почти живу.

Печать сорвалась с манжеты, ударила по приказ-печати на груди конструкта и тут же отскочила с таким звоном, будто укусила сковороду.

— Камень! — возмутилась она.

— Не отвлекайтесь на рецензию!

Конструкт даже не остановился. Он не был злым. Злой человек хотя бы вкладывает душу в преступление. Эта штука просто выполняла приказ. По букве. Помеха есть — помеху устранить. Никакой ненависти, никакой радости, чистая исполнительная дисциплина.

Исполнительное производство на ножках.

Я подняла лампу, хотя понятия не имела зачем. Осветить собственное устранение? Очень любезно с моей стороны.

Печать снова вцепилась в грудную печать конструкта. На этот раз не отскочила сразу, заскрежетала зубцами по серебряной линии.

— Не читается! — прошипела она. — Приказ закрыт!

— Откройте!

— Я печать, а не консервный нож!

Конструкт поднял руку. Большую. Каменную. С прекрасными перспективами для моего черепа.

В этот миг я очень остро пожалела, что в прежней жизни не занималась чем-нибудь практичным. Фехтованием, например. Или хотя бы бегом от разгневанных клиентов.

Я зажмуриться не успела. Между мной и рукой встал серая мантия. Маркеран шагнул из бокового прохода столь резко, будто всё это время коридор держал его в запасе. Серая судебная ткань развернулась между нами и конструктом тяжёлой стеной. На её краю вспыхнули серебряные жилы.

— Носитель присяги между сторонами, — произнёс Маркеран громко.

Голос ушёл по коридору и конструкт замер.

Поднятая рука остановилась в ладони от мантии. Не потому что не могла ударить. Потому что не имела права.

Печать, всё ещё висящая на грудной приказ-печати, тихо икнула.

— Процедурненько.

— Молчать, — сказал Маркеран.

Он не смотрел на меня. Стоял боком, закрывая почти полностью, и держал мантию обеими руками. Лицо ровное, плечи напряжены, серебряные линии по ткани светятся всё ярче. Конструкт сделал полшага в сторону.

Маркеран повторил:

— Носитель присяги между сторонами.

Каменная фигура медленно повернулась и с задержкой. Так зависает человек у окна канцелярии, когда ему внезапно показывают недостающую печать.

Она обошла нас по дуге, дошла до стены, остановилась перед тёмной нишей и застыла. Строка на её лице погасла. Приказ-печать на груди треснула тонкой линией.

Печать отвалилась первой. Упала мне на манжету, возмущённо дрожа.

— Невкусно. Камень, чужая магия и тупость.

— Вы ранены? — спросил Маркеран.

Я открыла рот. Сначала хотела сказать «нет». Потом — «вы откуда взялись». Потом — «почему процедура только что оказалась прочнее каменной руки».

Вышло:

— Я больше не хожу за томами одна.

— Хорошо.

Он сказал это без торжества. Без мужского великолепия, которое в романах часто подают под соусом заботы, а на практике хочется завернуть в протокол и вернуть отправителю.

Просто «хорошо». И от этого почему-то стало теплее, чем от длинной речи.

Маркеран опустил мантию. Ткань перестала светиться, но выглядела тяжелее прежнего. Не одежда. Не символ. Инструмент. Узкий, специфический, страшно точный инструмент защиты.

Я впервые увидела, как он работает. Не магией, но процедурой.

И, к пункту седьмому всех вас, это сработало. Красиво сработало. До совсем профессионального неприличия, честно говоря.

Серая ткань больше не светилась, но Маркеран всё ещё держал её так, будто коридор не получил права считаться безопасным.

— Пока держитесь под мантией. Это не романтика, это процессуальная техника безопасности.

Я стояла с тёплой тяжестью на руке и смотрела, как на груди каменной фигуры тихо трескается приказ-печать.

Под трещиной проступила буква «Э».

Буква «Э» проступила на груди конструкта ровно и аккуратно. Слишком аккуратно для штуки, которая только что пыталась убрать меня из коридора.