Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ) - Подлунная Тая - Страница 3

— Леди Аделина, — произнёс Маркеран.

И она повернулась к нему.

— Лорд Эйт, я требую…

Он поднял руку.

Всего один жест. Ладонь чуть в сторону, пальцы полусогнуты. Не угроза. Не просьба. Процессуальное «достаточно».

Тётя замолчала.

Она не спорила с жестом. Не требовала. Не продолжила давить семейной властью. Отступила на полшага, поправила шляпку и вернула на лицо пострадавшее достоинство.

Слишком быстро — второй раз.

— С этого момента, — ровно продолжил Маркеран, — свиток находится у леди Лидской как у стороны, обнаружившей спорный пункт. Любая попытка изъять его без моего распоряжения будет трактоваться как вмешательство в экспертизу родовой скрижали.

— Она не понимает, что держит, — процедила Аделина.

— Понимает достаточно, чтобы не отдать вам.

Печать восторженно щёлкнула зубцами.

— Иск вам в карман, лорд непрошибаемый, формулировка хороша. У Маркерана на лице ничего не дрогнуло, лишь сторона рта на миг стала чуть живее, затем опять принялась изображать арбитражный камень.

— Леди Лидская, — обратился он ко мне. — Вы способны удерживать свиток?

— Физически — да. Юридически — тем более.

— Отлично.

Аделина посмотрела на меня. Больше никаких слёз. Взгляд которым считают не слёзы, а проценты.

— Я найду нотариуса, — объявила она. — И вернусь с ним. Тогда мы посмотрим, кто имеет право распоряжаться семейными документами.

Если родственник требует оригинал «на ревизию», доказательство уже мысленно лежит у него в печи.

— Берите сразу двух, — посоветовала я. — Один будет читать, второй — держать себя в руках.

Печать прыснула воском мне на манжету.

Аделина не ответила. Развернулась так резко, что искусственные цветы на шляпке дрогнули, и пошла к выходу. Шаги у неё были уже не вдовьи и не родственнические. Деловые.

Аврелия стояла у колонны.

Тётя прошла мимо, даже не посмотрев на неё. Только пальцами коротко цапнула воздух — знак следовать.

Девушка вздрогнула, задержалась ещё на секунду и пошла как было велено.

Семейные дела вообще держатся на секундах. Кто первым посмотрел на деньги. Кто запоздал с ответом. Кто дёрнул рукой до укуса, как должник до повестки.

— Аврелия, — позвала я.

Голос вышел тише, чем хотелось. Чужое горло знало сестру иначе, чем я.

Девушка остановилась у самого порога.

Аделина тоже остановилась. Она не обернулась, но спина стала напряглась.

— Ты останешься? — спросила я.

Вопрос вышел кривой — в протокол такой не подашь, психологически он вообще шёл по минному полю босиком. Но иногда первая фраза появляется раньше правильной, просто потому что молчание уже хуже.

Аврелия остановилась в дверях. Похожа на моё отражение, словно незаполненная копия документа: поля есть, текста нет.

Она посмотрела на меня с испугом — взгляд свидетеля, который знает больше, чем положено тихой родственнице.

— Аврелия, — Аделина не выдержала первой.

И та покорно двинулась за тётей. Двери часовни не закрылись до конца. В узкой щели ещё миг виднелись серая шляпка, тёмное платье и бледная коса.

Печать на моей манжете больше не щёлкала. Свиток стал тяжелей.

Если я сейчас выйду из часовни одна, следующей заберут меня.

Платье пыталось выиграть у меня спор о свободе дыхания.

Я стояла посреди гостевых покоев, куда меня проводили после часовни, и держала свиток так, будто это был не брачный договор, а злой младенец из очень юридически неблагополучной семьи. Положить его на стол рука не поднималась. Уронить — тем более. В моей практике документы с глазами встречались редко.

Точнее, никогда.

Свиток лежал на сгибе локтя и время от времени вздыхал третьей складкой. Глаз был закрыт, но я уже усвоила: если документ умеет моргать, он умеет и подслушивать. А договор, который подслушивает, в семье обычно самый честный участник.

Комната была роскошная. То есть неудобная. Высокая кровать под балдахином. Резной шкаф. Три кресла, ни одно из которых не обещало нормальной посадки человеку в корсете. На туалетном столике — щётки, флаконы, коробочки, ленты, шпильки и зеркало в серебряной раме.

Зеркало я обошла сначала по дуге.

Профессиональная храбрость хорошо смотрится в протоколе. В жизни она иногда делает вид, что рассматривает шторы. Потом всё-таки подошла.

Из зеркала на меня смотрела Эленора Лидская. Двадцать четыре года, серые глаза, тёмно-русые волосы, лицо приличной знатной леди, которое уместно смотрелось бы на семейном портрете рядом с вазой и чьим-нибудь строгим прадедом.

Красиво? Наверное. Непривычно — определенно. Прежнее лицо было старше и умело смотреть на клиента так, чтобы тот сам вспоминал про скрытую квартиру на имя двоюродной тётки.

Время проверить базовую юридическую мимику.

Я прищурилась — незнакомая леди в зеркале немедленно обиделась на весь судебный округ.

Я нахмурилась. Леди, выглядила, как нашкодившая кошка.

Ладно, рабочее лицо «прежде чем соврать, оцените последствия». Я собрала губы, подбородок и остатки профессиональной гордости. Получилась девушка, которая уже десять минут хочет попросить у повара соли, но видит у него в руке нож.

— Великолепно, — выдохнула я. — Нотариально заверенная ромашка. Цветёт по протоколу, вянет по сроку.

Печать на манжете щёлкнула зубцами.

— Ромашка кусачая, — деловито пискнула она.

— Это утешает.

— Не всех.

Печать подтянулась выше по ткани, юркнула под край рукава и устроилась на запястье. Алый воск оказался тёплым, как кружка, которую забыли на столе.

Я могла продолжать срываться за процелурой записывая чужое лицо в обстоятельства дела, тело — в объект исследования, а корсет — в отдельный состав преступления против дыхательной системы. Но ровное тепло печати делало всё слишком живым.

Резко захотелось пресесть. Кресло немедленно сообщило, что край не для сидения.

Платье добавило особое мнение. Корсет выступил третьей стороной.

— Процессуальная воронка, — пробормотала я и перехватила свиток удобнее. — Сначала тебя убивают подпунктом, потом мебелью.

Паника ждала за рёбрами. Она cидела тихо, аккуратно, как плохая новость в конверте. Дай ей зацепиться за край — и она развернулась бы на всю комнату: я умерла, я не дома, у меня чужие руки, чужие родственники, чужой жених, живой договор, зубастая печать и пункт 21.4, который через семьдесят два часа, по всей вероятности, сделает со мной что-то очень окончательное.

Я вдохнула. Корсет не согласился. Я вдохнула поменьше. Вот так и строится взрослая жизнь: сначала уменьшаешь ожидания, потом объём лёгких.

— Инвентаризация, — велела я себе.

Юрист без инвентаризации — это просто нервная женщина с доступом к чужим бумагам.

Первое — попаданки и что я знаю о них?

Ничего. Я читала договоры, а не романы про героинь, что просыпались в чужих телах, наверняка, к обеду они имели пророчество, гардероб и заинтересованного герцога.

У меня заинтересованный лорд, который больше похож не на романтическую перспективу, а на человека, способного оформить моё исчезновение в трёх экземплярах.

Затем привычки тела Эленоры Лидской. Оно реагировало бессознательно. На Аделину — сжималось. На Аврелию — отзывалось болью где-то под горлом. И хотело отступить от зеркала.

Тело помнило людей. Я помнила пункты. Пока что союз был спорный.

И наконец пункт 21.4.

Я осторожно развернула свиток на коленях. Он глянул на меня и снова закрылся. Очень воспитанный документ. Почти коллега.

Строки на пергаменте всё также держался. А мелкий шрифт оставался страшнее любого проклятья. Подпункты: ограничения, наследственные условия, родовые гарантии.

Подпункт 21.4. Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя.