Халва в шоколаде - Аверина Мария - Страница 2

Пока Маша нехотя натягивала штаны, футболку, выбирала, какие бы носочки сегодня надеть, Бабушка склонялась над своим письменным столом, шевеля губами над списком необходимых покупок.

– Сменная обувь – есть. Мешок для сменки – есть. Касса букв и цифр, – бормотала она, – есть. Счетные палочки, пластилин – есть. Десять тетрадей в крупную клетку – есть. Карандаши, краски, кисти, альбом – есть. Набор цветных ручек – есть. Цветная бумага… Не та, что просили, но есть… потом найду ту. Первые дни как-нибудь. Так… Пропись – уже… А… Вот… простые карандаши и резинка. И пенал – вот! Я, конечно же, забыла…

И, застегивая на Маше легкую ветровку – конец августа в Москве в тот год был нежарким, – Бабушка командовала:

– Маша, запомни! Простые карандаши, ластик, пенал. Три вещи. Три. Запомнила?

Маша послушно кивала, но мысли ее в этот момент были совершенно о другом, и она пропускала мимо ушей все, что ей говорила Бабушка.

Дни шли, а этого самого «черт знает что» ни в одном детском магазине Москвы все еще не находилось. Бабушка заметно нервничала, отчего в доме все буквально звенело, падало, ломалось и разбивалось.

«Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!» – кряхтели качели.

Наверное, на свете не существует качелей, которые бы не скрипели. По крайней мере, Маше такие еще не попадались. Обычно эти звуки портили ей все удовольствие от раскачивания, поскольку рядом всегда стояла Бабушка и все время приговаривала: «Маша, слезай! Качели скрипят. Они, значит, плохо прикреплены, и ты можешь упасть». Но сегодня чуть ли не впервые в жизни Маша на качелях оказалась одна, без Бабушки. И потому их мерные стоны были очень кстати: они не давали ей, то и дело клюющей носом, окончательно заснуть и действительно свалиться с шаткой перекладины, расквасив нос.

Очередной забег за школьной формой окончательно расстраивал все Машины планы. А ей так хотелось достать-таки все те сокровища, которые по утрам перечисляла Бабушка, те самые, которые куплены именно ей, Маше, но зачем-то спрятаны в Бабушкин письменный стол под замок. Ведь она только подержала их в руках – в тот момент, когда Бабушка приносила их домой! Ни рассмотреть, ни тем более порисовать или полепить, поперебирать чудесные палочки в прозрачном пакетике Маше не довелось, и это ее смертельно обижало: зачем было покупать то, чем нельзя пользоваться? Зачем дразнить, дав их увидеть – такие чистенькие, новенькие, хрустящие тетрадки, пахнущие свежей типографской краской прописи, – и тут же безжалостно забрать со словами: «Сейчас я тебе все это не отдам. Это специально для школы, и я буду выдавать их тебе по мере необходимости». И что самое досадное! – запереть на ключ!

Словом, пластилин шести цветов, цветная бумага и, главное, новенькие краски, цветные ручки, карандаши и пачка тетрадей в прекрасную, крупную, такую удобную для рисования клетку вот уже несколько дней не давали ей покоя.

Куда спрятан ключик от письменного стола, Маша подглядела давно, буквально на второй день, когда, вернувшись из магазина, Бабушка в очередной раз выгрузила в ящик новые школьные приобретения. Он хранился в кармане одного из Бабушкиных жакетов в платяном шкафу.

Правда, в каком, Маша определила не сразу. Через щелочку в двери Бабушкиной комнаты (а Машу как раз отправили мыть руки, и она честно дошла до ванной, честно открыла посильнее кран, чтобы шум воды успокоил взрослых и скрыл то, что она на цыпочках вернулась назад) видно было только, как Бабушка повернула ключик в замке стола, направилась к платяному шкафу и открыла именно ту створку, где на плечиках висели ее старая шуба, блузки, юбки и платья. Но главное – направление поисков – было понятно! Остальное, как говорится, дело техники.

Как раз когда Маша «помыла руки», Бабушка уже пошла на кухню готовить ужин и кормить Бима с Филей. И пока она возилась, Маша осторожно обшарила все карманы. И точно! В нарядном Бабушкином «выходном» трикотажном жакете нашла заветный ключик. Но все же никак не представлялось удобного случая достать-таки томящиеся под замком сокровища, чтобы насладиться ими сполна. Ибо каждый божий день Маша с Бабушкой носились по городу в поисках этого самого «черт знает что». И каждый божий день приближал Машу к этому неведомому и пугающему «пойдешь в школу». Маша даже не представляла себе, сможет ли она после воспользоваться ключиком и достать все то, что лежало в Бабушкином письменном столе.

До этого страшного «пойдешь в школу» оставалось всего два дня! Но, как назло, опять они куда-то едут и, вероятнее всего, опять до самого вечера!

Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!

Маша с тоской оглянулась на двери, из которых вот-вот должна была выскочить завозившаяся с чем-то в квартире Бабушка.

– Жди меня у подъезда, только не вздумай никуда уходить! – мечущаяся в сборах Бабушка, видя, как клюющая носом Маша в ветровке и джинсах снова мостится на свою уже застеленную кровать, вытолкнула ее из квартиры.

– Я через пять минут выскочу!

– Я буду на качелях!

Бабушка на секунду застыла, видимо, прикинув опасную перспективу этого обещания, но тут же махнула рукой:

– Хорошо! Ничего не успеет случиться. Я скоро.

И закрыла перед Машиным носом входную дверь.

Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!

Маша широко зевнула, поежилась – несентиментальная августовская утренняя прохлада мешала мерному качельному укачиванию – и подумала, что хорошо бы в автобусе до метро кто-нибудь уступил место: можно будет в тепле немножко доспать.

И тут торпедой, пущенной к цели, из подъездной двери вылетела Бабушка и помчалась к выходу из двора, на ходу помахивая рукой, чтобы Маша ее догоняла.

Маша нехотя слезла с качелей.

– Быстрее, быстрее!

Бабушка уже была в проеме между двумя домами, выводившем на улицу, и Маше пришлось перейти на мелкую трусцу.

Бабушка крепко прихватила Машину руку, и, как каждое утро этих последних пяти дней, они выскочили на августовскую улицу, только еще начинавшую оживать после ночи.

– Бабуль, а зачем мы едем в магазин так рано? – захныкала не поспевающая Маша.

– Потому что очереди!

– А почему очереди?

– Потому что все собирают своих детей в школу!

Эта суета с покупками изумляла и пугала Машу уже просто потому, что ни один детский сад не требовал стольких жертв, стараний и таких трат! Интуитивно она чувствовала, что это все не просто так, что все это ее к чему-то обязывает – и потому было особенно страшно.

– Бабуль, – осторожно спросила Маша, когда они на рысях шли через улицу к автобусной остановке. – А зачем мне нужно идти в школу? Давай я обратно в детский сад пойду? Я буду хорошо себя вести, обещаю…

– Ну, во-первых, – сказала задыхающаяся от бега Бабушка, – твое «обещаю» в твоей голове долго не держится. А во-вторых, тебе исполнилось семь лет. Никакой детский сад тебя больше не возьмет. В семь лет все дети идут в школу.

Неизбежность и неотвратимость этой участи «для всех» еще больше угнетала Машу.

– Бабуль… А что мне делать в этой школе? Я же не знаю.

– Тебе все скажут, – запихивая Машу перед собой в автобус, пыхтела Бабушка. – Никто не знает, все приходят, всем все говорят. Главное – внимательно слушать учительницу и делать все, что она просит.

Но Машу это не успокаивало. Напротив. А вдруг она не расслышит, что скажет учительница? И сделает что-то не так?

– Бабуль… А если я не буду внимательно слушать учительницу и сделаю что-то не так? Что будет?

– Тебе поставят двойку. И будешь ты двоечница. И все будут над тобой смеяться.

Сперва будут смеяться из-за того, что она одета как «черт знает что», а потом еще и из-за двоек. Хорошенькая перспектива!

– А почему, Бабуль, все будут надо мной смеяться? Разве кроме меня на свете больше не бывает двоечников?

– Бывают, к сожалению, – вздохнула Бабушка.

– И над всеми двоечниками смеются? А почему?

– Потому что двоечники глупые, ничего не знают. Над глупыми людьми всегда смеются.