КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ) - Войлошников Владимир - Страница 2

Я инициировался рано, очень рано для оборотня. Пять лет — феномен! Сколько вокруг меня было восторгов, сколько докторов-профессоров крутилось — страсть! Все ожидали явления нового дивного Сибирского чуда. Даже голоса проскакивали, мол, не народился ли рядом с новым великим магом (это про Кирюху, сына великого князя Ивана Кирилловича, ясное дело) ещё один? Дескать, отцы-то постоянно рядом воевали, мало ли какие магические облучения на себя могли принять, да и матери — подруги. Но…

Я оказался всеобщим разочарованием.

Белый мишка из меня вышел так себе. Маленький. С бурого размером. Оно, конечно, для обычного человека — это ужасть как большой размерчик. Но не то что рядом с отцом, просто рядом с роднёй (даже с совсем небоевой тёть Лизой!) я казался карликом. Сперва всё думали — ну вот ещё немного, ещё год-другой — и дорасту. Но к четырнадцати годам стало ясно — нет. Человеческое тело вымахало, а Зверь — увы.

Первыми перестали интересоваться мной и тихо отвалились Московские магические исследователи. Потом Новосибирские. Дольше всех держался профессор Кнопелев*, самолично проводивший надо мной всякие эксперименты, даже в команде с бабушкой, которая старалась, составляла всякие травные сборы — и ничего. Фиг вам, называется. Маленький я.

*Он же герр Кнопфель, да-да.

И магии почти нет. Совсем слабосилок получаюсь.

И ещё, я — мёрзну!

Я с досадой поёжился. Белый медведь! Замерзаю! Батяня вон в снегу спит, ежели на зимние охоты выезжаем. Просто нагребёт гору снега побольше — и спит! Да ещё и довольно улыбается. А я? Кайерканские зимы для меня были лютым ужасом. Тамошние медвежата меня вечно обсмеивали за то, что мне приходилось с согревающим амулетом в Облике бегать. Учителя всё надеялись, что с возрастом пройдёт. Фигу с маслом! Только хуже стало. Я теперь Зверем даже по нашим карлукским зимам бегать не могу. Приходится в человеческом виде — в унтах, да в двойном волчьем полушубке, да шапку собачью на уши. Только так.

Говорю же — сплошное разочарование.

Только вы не думайте, что отец да мама меня не любят! Ещё как! Даже никаких сомнений в родительской любви и поддержке нет. Да и родня у нас вся дружная — переживают за меня. Жалеют… И от этого горше всего.

А батяня один раз мне сказал, когда поймал в минуты сомнений и тягостных раздумий:

— Ты, Аркашка, просто ещё не нашёл себя! Понял? Нужно докопаться, в чём ты особенный, и взрастить это. Не бывает бесполезных людей. Есть те, которые себя искать и учить бросили. Может, ты… ну я не знаю… поэтических талантов человек, а?

Я тогда насколько в кислом состоянии был, и то засмеялся:

— От ты сказанул, папа! Да над моими попытками вирши писать пол училища ржало!

— Ну и ничего! — не смутился он. — На меня посмотри! Мне ж тоже всё не сразу и за просто так досталось. Даже с тем медвежьим обликом… Поначалу там такое было, ого! — только тут его к телефону по важному звонку позвали, а после не до того стало, так и не сложилось рассказ послушать. А сейчас и настроения нет спрашивать. Мне бы забиться в какую-нибудь нору, где меня никто колупать не будет…

Эта мысль к моменту прихода в порт вызрела, а как только я увидел висящий у причальной мачты тяжёлый грузовой «Шмель», то и оформилась. «Шмель» возил из Железногорска руду высокого качества на императорский машиностроительный завод, что был отстроен неподалёку от Иркутска. Понятно, что дирижабль загоняли в доки на техобслуживание, и сейчас он снова отправится на север. И я с ним! В Железногорск поеду! Там наш дом пустой стоит, только во флигеле семейная пара, что наняты за хозяйством присматривать. Пару дней мне точно дадут отсидеться, с вопросами приставать не станут, а если повезёт — то и неделю, до самых праздников! Всё же родня у меня с пониманием.

По суете техников я понял, что дело идёт к завершению, и прибавил ходу.

«ШМЕЛЬ»

— Всё, запечатывай! Доложись Виктор Филимонычу, что лететь можно! — старший техник широко перекрестил закрывающуюся аппарель, обернулся, увидел бегущего меня, узнал и встревожился: — Аркадий Ильич⁈ Никак, случилось чё?

А я обрадовался, потому что тоже его узнал — он ещё на старом дядь Афонином «Бычке» техником начинал, я его сто лет, с малолетства помню!

— Здорово, дядь Пантелеич, в Железногорск? — спросил я, подбегая и выравнивая дыхалку.

— Дык! — он аж руками развёл. — Куда ж нам ещё? За рудой, штатный рейс. Напугали вы меня, ваше сиятельство, ажно нехорошо сделалось. Я ж думал… — Пантелеич натурально вытер вспотевший лоб.

Да уж, бегущий аристократ (пусть даже не сам герцог-хозяин, а только граф, хозяйский сын), должен вызывать примерно ту же реакцию, что в армии — бегущий генерал или хотя бы полковник. Вероятнее всего, панику. Не подумал я что-то.

— Извините, дядь Пантелеич. Я ж без предупреждения. Испугался, что улетите, а мне в Железногорск надо. Срочно.

— Ага… — Пантелеич явно начал волноваться по другому поводу: — А папенька ваш — того?.. В курсе?

Вот это была самая неприятная часть плана.

— А вот это обязательно — отцово разрешение? Я, вообще-то, тоже долю в предприятии имею, и восемнадцать уж стукнуло.

Как раз на днях, да.

— Ох ты ж, не знал! — просиял Пантелеич, слегка кланяясь. — С полным совершеннолетием вас, ваше сиятельство! Это ж совсем другое дело! Идёмте, устроим вас в лучшем виде! У нас пара кают для господ из инженерного состава свободна…

Я представил себе, что препроводят меня сейчас на верхнюю палубу, а там капитан, помощник и прочие господа из экипажа — непременно кто-нибудь навстречу попадётся. А если не попадётся, так лететь долго, шесть часов почти, к чаю позовут, как пить дать. И пойдут разговоры да расспросы про учёбу. Вот уж нет!

— Скажите-ка… — Я слегка запнулся, вдруг подумав, что заявив о своём совершеннолетии, как-то глупо называть техника дядей. Как его звать-то? Ещё мне в детстве странным казалось, что имя на предмет похоже… А! Сидор, точно! — Сидор Пантелеич, а нет ли на нижней палубе свободных коек? Я бы с техниками лучше доехал.

Пантелеич замер, словно решая для себя сложную дилемму. Никак, теперь уже он не хочет, чтобы я всю дорогу на них таращился! И тут глаза его просияли:

— А не подойдёт ли вам, ваше сиятельство, моя каптёрка? Мне она в этом рейсе без надобности, я туда и заходить не собирался.

И застыл настороженно. Врёт, как пить дать! Жертвует своим личным закутком. Но мне по моему настроению — самое то, да и ему так удобнее будет.

— Отлично подойдёт. Ведите, Сидор Пантелеич!

Я был препровождён через второй пассажирский вход на нижнюю палубу, а там — через длинный коридор со множеством открытых и закрытых дверей, ведущих во всякие помещения большие и маленькие, почти до самого конца в длинную и узкую… я бы сказал — подсобку, сплошь заставленную многоярусными полками. В самой глубине этих полок обнаружился узкий диван и крошечный столик, увенчанный гигантского размера кружкой, настолько коричневой изнутри, что пили из неё явно дёготь.

— Пардону просим! — Пантелеич жестом фокусника спрятал кружку за спину. — Сейчас я постель вам организую, располагайтесь, Аркадий Ильич!

Я хотел крикнуть — не надо, мол — да не успел, техник уже исчез. Появился он столь же мгновенно, я только и успел что шинель снять. Передо мной на стол плюхнулась стопка белого белья с небольшой подушкой сверху:

— Прикажете чаю? Или посущественней чего? А то мы на камбузе махом разживёмся.

— Ничего не надо, спасибо. Вы, Сидор Пантелеич, не беспокойтесь. Я есть не хочу. Просто спать буду.

— А как же, — сразу поднял ладони он, — мы со всем пониманием! Более не побеспокою!

— Вот ещё… — я полез в планшетку, нашарил рубль, — за услуги вам.

— Никак не можно! — спрятал руки за спину он. — Хозяина пристроил — и деньгу брать? Не положено.

Да ёрш твою клёш!

— А второе совершеннолетие моё отметить?

— Это можно. По прибытии в Железногорск восемь часов стоянка, в личное время допускается.