Девица в голубом. Анонимные холостяки. Деньги в банке. Везет же этим Бодкинам! - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 13

Об этом он и спросил, не тратя времени на осторожные околичности.

– Разве вы найдете миниатюру, когда вы напились в стельку?

Чиппендейла вопрос позабавил и, прежде чем ответить, он похохотал, словно веселая гиена. Обретя же серьезность, заметил, что пьян-то он пьян, но отнюдь не в стельку.

– А как не выпить? – спросил он. – Помню, таскал я у отца, что на скачках выиграет, и очень волновался. Ничего не попишешь, пил мамашин витамин. Постойте, дорогуша, – он нетвердой походкой приблизился к окну. – Дамочка держит курс на викария. Путь, как говорится, открыт. Пойду, это самое, как его… – И он пошел, но тут же вернулся, чтобы прибавить:

– А, вот! Про-из-вес-ти обыск. Так и знал, что вспомню. Хозяина своего он оставил в большом беспокойстве. Тот беспокоился и раньше, но не так живо. Все ж неприятно думать, что такое важное дело зависит от человека, пьяного именно в стельку. Мало ли что он говорит! В стельку, и не иначе. Что же отсюда следует? Да что угодно. Иногда за работой поют; может запеть и он. Весьма вероятно, что уже сейчас звенит пьяная песнь и люди стекаются на нее со всех сторон.

Были и спокойные мысли. Чиппендейл, думал сэр Криспин, человек дела, он хочет заработать и не позволит низшей природе этому помешать. Сто фунтов держат его, песня не вырвется наружу. А главное – Берни ушла, она летит к викарию. Словом, все в порядке. И, как солдат у Киплинга, он говорил струнам сердца: «Успокойтесь».

Они повиновались, но в меру, сидеть спокойно он не мог. Его влекло туда, где на него глядели с немым укором семь или восемь тысяч кожаных томов, содержащих викторианские проповеди. Он встал, вышел в холл, чтобы взять шляпу, – и, тем самым, смог встретить Берни, входящую в дом. Говорят, что в Медузе Горгоне особенно неприятной была ее склонность обращать людей в камень. С сэром Криспином случилось именно это. Медицина утверждает, что сердце остановиться не может, но вот у него – остановилось.

Пока он молчал, Берни приветствовала его с обычной своей веселостью.

– Привет, Криппи! Забыла книжку. Сбегаю возьму. Она у меня в комнате.

Только эти слова могли расколдовать сэра Криспина. Они же изгнали слабую надежду на то, что Берни просто с ним погуляет.

– Не надо, я сбегаю, – выговорил он.

– Чепуха! – возразила Берни. – Что я, калека? Еще могу ходить по лестнице.

И она пошла, точнее – поскакала через ступеньки, а несчастный хозяин побрел в библиотеку медленно, как альпинист, взбирающийся на Маттерхорн. Вид у него был точно такой, какой бывает у человека, изучающего газовую трубу со свечкой в руке. Вот и конец, думал он; и перед ним, словно верхняя строка у окулиста, вставали живые картины того, что сейчас случится.

Обнаружив у себя Чиппендейла, Берни к нему пристанет, а он во всем признается, особо подчеркнув свою второстепенную роль. Главную, естественно, он отведет хозяину. Беседа коснется миниатюры, Берни возмутится, а там и подаст в суд за клевету или, по меньшей мере, расскажет все постояльцам, и они уедут. Конечно, это хорошо – но кто будет платить?

Именно в таких ситуациях закрывают лицо руками, а потому не сразу видят, что вошел Чиппендейл.

Какое-нибудь общество трезвости, скажем, Отряд Надежды, признало бы, что он стал немного лучше. Но врач, глядящий в самую глубь, понял бы, что протрезвел он от шока, ибо глаза у него остекленели, дыхание участилось, а струи пота напомнили бы путнику фонтаны Версаля.

– О-ух! – сказал он, вытирая лоб. – С тигрой в клетке не сидели?

Сэр Криспин покачал головой, поскольку этого с ним не бывало.

– Что слу… – начал он, и голос ему изменил. Однако, сглотнув два раза, он выговорил: – …чилось?

Расставшись с Берни, Джерри пошел искать Джейн и нашел ее у входа. Она стояла у машины, уже в другом платье. Он удивился.

– Привет, – сказал он. – Вы что, уезжаете?

– Да вот, в Лондон, – отвечала она. – Нью-йоркский юрист хочет со мной повидаться. К вечеру вернусь. Ладно, не в том дело. Как у вас?

– Плохо.

– Ну, естественно. Так я и думала.

Особой прозорливости тут не требовалось, Джерри был исключительно мрачен. Неприятно отступать в беспорядке. Наполеон, испытавший это в Москве, не скрывал, что ему плохо; не скрывал и Джерри в Меллингэме. Примерно так выглядел рыцарь, сообщавший даме, что его вышибли из седла.

– Что-то случилось?

– О да!

– Бедный вы, бедненький!

– Она вернулась и застала меня.

– Она же ушла к викарию!

– Значит, не дошла. Если бы люди шли, куда собирались, мир был бы лучше и чище, – горько заметил Джерри, много над этим думавший.

– Что вы ей сказали?

– Ничего. Я сидел в шкафу.

– Ясно. Значит, услышали, что она идет.

– Вот именно.

– Она открыла шкаф?

– Да.

– Почему?

– Я стал чихать. Не вижу, что тут смешного.

– Я не смеюсь, я улыбаюсь. Вспомнила «Алису». Как там про младенца? Он тоже чихал. А, вот! «Лупите своего сынка за то, что он чихает, он дразнит вас наверняка, нарочно раздражает»[26]. Она вас лупила?

– Скорее – нет. А вообще чем-то ударила.

– Господи!

– И спросила, что я там делаю.

– Трудный вопрос.

– Да.

– Просто не знаешь, как ответить.

– Сперва я не знал, а потом вспомнил, что она советовала мне прочитать одну книгу. Так я и сказал: зашел вот за книжкой.

– И прибавили, что книги вы ищете в платяных шкафах.

– Нет. Я услышал голоса.

– Просто Жанна д’Арк.

– И решил, что это воры.

– Так и сказали?

– Конечно.

– Она не удивилась?

– А что тут еще скажешь? Не забывайте, она меня стукнула чем-то вроде Статуи Свободы. Это мешает думать.

– Она вам поверила?

– Скорее – нет. По-моему, она решила, что я спятил.

Слово «спятил» оказалось волшебным – манера сострадательной сестры мгновенно сменилась манерой суровой гувернантки.

– Что ж, она права, – сказала Джейн.

– Почему?

– Потому. Разве нормальный человек будет скрывать от девушки, что он ее любит?

– А, вы об этом.

– Да, об этом.

– Но я же не могу!..

– Можете, можете. Где ваша сила воли?

– Дело не в том. Она подумает, что мне нужны ее деньги.

– Не подумает.

– Предположим. А другие?

– Чихать вам на других! Вы ее пожалейте, бедную.

– Богатую.

– Хорошо, богатую. Она страдает.

– Что она делает?

– Страдает. Горюет, скорбит, терзается. Если хотите – испытывает страшные муки.

Джерри до этого не додумался. По своей скромности он и не надеялся, что женщины могут страдать из-за него, словно он – тот демонический любовник[27], о котором писал Кольридж.

– Вы думаете, она все это чувствует? – на всякий случай проверил он.

– Конечно. Сидит и страдает. Он для нее – прекрасный принц. Каждое утро она ждет – а вдруг уже едет на белом коне? Но он не едет, вы не едете. Вот она и плачет, что там – рыдает. Ничего не ест, а по ночам кусает подушку, вся наволочка в дырках.

Снова – как тогда, в суде, – Джейн убедила его. И впрямь, подумал он, ему пора повидаться с врачом. Человеку, способному выбросить жемчужину, самое место в сумасшедшем доме, там он будет истинной звездой.

Сомнения, которыми он так гордился, исчезли, словно их и не было. Джерри шагнул к Джейн и пылко произнес ее имя.

– Джейн! – сказал он. – Джейн…

– Минутку, дорогуша!

Это сказала не она, а Чиппендейл, по-видимому, спасшийся из ловушки.

– Прошу прощенья, – продолжал он, учтиво подмигнув, – хозяин хочет с вами потолковать.

Хотя о сэре Криспине вполне резонно говорили, что если люди – костяшки домино, то он – две пустышки, какой-то разум у него был. Узнав, что племянника застали в шкафу, он сразу все понял. Племянники, размыслил он, не сидят в шкафах из прихоти. Значит, Уиллоуби решил, что две головы лучше, чем одна, и зачислил в свои ряды Джерри. Чего и ждать, если ему не терпится!