Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 36

Всё окончательно летело к чертям. Спустя всего несколько часов Америка буквально сошла с ума — такое уже бывало прежде. Жители на улицах и в многоэтажках рвали и метали, а полиция была бессильна. Всё это до боли напоминало расовые бунты после избиения Родни Кинга[50].

И это было на руку Майклу К. Лернеру. Недавно ушедший в отставку вице-президент с удовольствием раздавал интервью направо и налево. Он вовсю ратовал за применение четвертого раздела 25-й поправки к Конституции, позволяющего сместить президента. И хотя все понимали, что запустить этот процесс будет крайне трудно — ведь до сих пор президент демонстрировал завидную дееспособность, — намеки Лернера на безумие Янсена смаковались в каждом углу.

Проблем навалилось столько, что голова шла кругом.

В церквях и вечерних телеэфирах молились за здоровье министра юстиции. Телевизор в кабинете Уэсли работал без умолку, но он уже не воспринимал бубнеж дикторов. На какое-то время он укрылся в потайном уголке своего сознания — в том тихом месте, где ему казалось, что он способен на поступки, хотя от него ничего не требовалось. Там он не чувствовал себя парализованным. В этом крошечном мирке он оставался наедине с собой, но не испытывал одиночества.

Здесь он часто предавался грезам о женском теле вообще и о коже Догги Роджерс в частности. И когда весь этот кошмар закончится, он уже точно знал, на что потратит свое время. Если, конечно, этот кошмар вообще когда-нибудь закончится.

Он открыл глаза и уставился на лежащие перед ним бумаги. Реальность вернулась.

Он только что набросал весьма недурную речь для Янсена — о глубокой скорби нации в связи с гибелью председателя Верховного суда Теодора Мэннинга, «самого бескомпромиссно справедливого человека, когда-либо ступавшего по американской земле», как значилось в тексте.

Вслед за этим шло жесткое предостережение в адрес Муни Куэйла и прочих вожаков ополчения. Ни у кого не должно оставаться сомнений: власть нанесет сокрушительный ответный удар по любому, кто посягнет на безопасность страны. Никто не допустит повторения трагедии в Оклахома-Сити.

Позже в тот же день, когда череда новых перестрелок увеличила обычную суточную норму смертей от огнестрельного оружия — составлявшую в стране более сотни человек — вчетверо, установив абсолютный рекорд за последнее время, во всех округах страны был введен временный полный запрет на торговлю оружием и боеприпасами.

Президент лично выступил по телевидению. Несмотря на ожесточенное сопротивление даже самых захудалых офисов шерифов, иного пути не было. Служителям закона придется надолго забыть о покое и приготовиться к сверхурочной работе, заявил он. Отныне ни один преступник не сможет чувствовать себя в безопасности. «Это точка отсчета», — провозгласил президент.

Поздно вечером стало ясно, что полиция в одиночку не справится. Согласно президентскому указу № 13010 было мобилизовано ФЕМА — Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях, взявшее на себя координацию действий. В тот момент Уэсли понимал: следующим шагом станет вывод регулярных войск на улицы городов. И не ошибся. Спустя пару часов военное командование выразило президенту полную поддержку и заявило о готовности вмешаться. Уровень национальной угрозы повысили на одну ступень, и страна фактически оказалась в чрезвычайном положении.

На следующий день телефон в кабинете Уэсли разрывался от непрерывных звонков журналистов. Около четырех часов дня его секретарша разрыдалась от нервного перенапряжения, и Уэсли отправил ее домой. Он попытался разыскать Догги, чтобы та подменила ушедшую, но ее уже запрягли на другую работу. Все офисы в Западном крыле работали на пределе возможностей. Поступали всё новые сообщения о минировании: на этот раз целями якобы стали водопроводные станции, плотины и парки Диснейленд. В США объявили оранжевый уровень опасности.

В два часа следующей ночи Уэсли тоже сдался и встал из-за стола. В сопровождении нескольких охранников он вышел на залитую огнями вашингтонскую улицу и огляделся. Сотни людей неотрывно смотрели на Белый дом, словно в нем поселилось само зло. Плотная стена журналистов с криками бросилась к нему; пятясь назад, он заскочил в служебный автомобиль, провожаемый потоком гневных выкриков и обвинений. Знакомое лицо протиснулось сквозь толпу к машине, но было остановлено охраной. Это был Джон Бугатти в помятой рубашке, которая, казалось, была на нем уже целую вечность. Уэсли опустил стекло.

— Так не пойдет, Уэсли. Ты обязан дать мне интервью.

— А как же остальные репортеры?

— Уэсли, ходят слухи, что президент хочет назначить Сандерленда вице-президентом. Будут комментарии?

— Откуда такие сведения?

— Впусти меня в свой кабинет минут на пятнадцать, и я всё тебе расскажу.

Уэсли огляделся. Натиск репортеров и операторов вот-вот должен был прорвать оцепление Секретной службы. В общем гуле он разбирал слова «госпереворот» и «хаос».

— Завтра, Джон. Ты получишь свое интервью завтра!

Выспаться в ту ночь Уэсли тоже не удалось. Напротив, пара таблеток снотворного подействовали на него как стимулятор, и он провел почти всё время в темноте, смотря по телевизору старые фильмы Фрэнка Капры с прямодушными героями и их несгибаемыми идеалами, а также повторы дурацких и без того никчемных шоу Тома Джампера.

Его мутило, но переключать на новости он не решался. Там дела обстояли еще хуже.

На следующее утро все собрались в Овальном кабинете, где было подтверждено назначение Сандерленда исполняющим обязанности вице-президента. Никто из сотрудников аппарата не проронил ни слова; сам Сандерленд тоже молчал, хотя, разумеется, был явно доволен таким поворотом событий. Он хорошо знал Конгресс, а там знали его, так что возражений, скорее всего, не последует. Сандерленд всегда ладил с обеими партиями в обеих палатах, это было известно каждому.

— Выходишь через двадцать минут, Уэсли, — распорядился Янсен. — Опиши прессе все как есть. И добавь, что рассмотрение кандидатуры Сандерленда в Конгрессе пока откладывается. Того требует ситуация. Сейчас Белому дому нужны тишина и покой для работы.

Уэсли постарался не смотреть на самодовольное лицо Сандерленда. Путь в зал брифингов предстоял тяжелый.

Пресс-конференция завершилась меньше чем за пять минут, но вопросов у прессы хватило бы на несколько дней. Журналисты перебивали друг друга, выкрикивая с места. Слова «нарушение конституции», «паника» и «безумие» мешались с обвинениями в фашизме, «указном безумии» и требованиями досрочных выборов. Слишком много всего обрушилось разом.

После брифинга Уэсли выудил из толпы своего приятеля Джона Бугатти и отвел его в Зеленую гостиную. Перед камином стояла пара ампирных кресел, а у окна возвышался президент Янсен, разглядывая лес плакатов в руках демонстрантов, собравшихся за зданием.

Он предложил Бугатти присесть.

Бугатти поинтересовался, можно ли сделать несколько снимков на телефон, и Янсен кивнул, поправляя прическу.

Они негромко беседовали несколько минут, и Уэсли улавливал почти каждое слово.

Бугатти прямо заявил своему президенту, что ситуация стремительно выходит из-под контроля, и лицо Янсена заметно помрачнело. Уэсли поднял взгляд на картину Бингема над дверью в холл[51] и мысленно пожалел, что он не плывет сейчас на речной барже по Миссисипи вместе с изображенными на ней людьми.

Чертово интервью.

— Не успеем мы оглянуться, как в стране введут законы о чрезвычайном положении. Вы этого добиваетесь, господин президент? — спросил Бугатти.

— Единственное, чего я хочу — чтобы все американцы жили в мире друг с другом. А какие средства понадобятся нам на этом пути, решать нам всем вместе. Тебе стоит поддержать наши начинания, Джон. За тобой стоит одно из влиятельнейших СМИ в стране. Ты важная фигура в этой игре.