Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 20

Тут вмешался министр юстиции Ловелл:

— Я задаю себе один вопрос: почему эти инициативы возникли именно сейчас? Почему ради них мы отложили все остальные государственные дела? Уж не связано ли это напрямую с процессом над Бадом Кёртисом? Не пытается ли президент запустить эту дискуссию до того, как Кёртис подаст апелляцию и внимание прессы к его фигуре разгорится с новой силой?

Сандерленд глубоко вздохнул:

— Стивен! Прессу и общество не обманешь, эти вещи свяжут в любом случае. Даже если мы выждем три года, их всё равно увяжут вместе. Тень этого ублюдка-убийцы всегда будет маячить на заднем плане.

Ловелл покачал головой:

— Разумеется, их свяжут. Но, возможно, сам президент наивно полагает, что если он представит проект открыто и честно, то никто не заподозрит его в личных мотивах. Похоже, он окончательно утратил связь с реальностью и способность здраво рассуждать.

— У людей сложится твердое впечатление, что наш президент окончательно и бесповоротно спятил! — вставил Дональд Беглаубтер.

Сам Уэсли не рискнул бы высказаться столь резко, но в этом и заключалась роль ассистента по коммуникациям — обострять углы и называть вещи своими именами. Что Дональд успешно и проделал.

— Спятил он или нет, но мы должны провести голосование, как предложил министр обороны, — твердо произнес Лэнс Бёртон, оглядывая присутствующих. Все, за исключением Сандерленда, согласно закивали. — Итак, кто против того, чтобы давать ход проекту президента?

Руку подняли все, кроме Сандерленда. Тот уставился на Билли Джонсона:

— Ты тоже голосуешь против, Билли? А ведь мы еще даже не выслушали твоего мнения.

Руководитель Министерства внутренней безопасности — ведомства, созданного президентом Джорджем У. Бушем после терактов во Всемирном торговом центре, — на секунду задумался. Этот крупный, мощного телосложения мужчина повидал немало дерьма на своем веку, но при этом оставался самым рассудительным и взвешенным министром в кабинете Янсена. Он обладал глубоким умом и широким кругозором, и Уэсли испытывал к нему искреннее уважение.

— Я думаю, — негромко произнес он после долгой паузы, — нам всем придется признать: рано или поздно наступит момент, когда государству придется пойти на жесткие меры, подобные этим. Но при этом я всем сердцем надеюсь, что никогда не застану то общество, которое описывает наш президент, и что если такое и произойдет, то лишь через много поколений после нас. Мое министерство наделено широкими полномочиями по обеспечению внутренней безопасности, но сама идея его создания возникла после трагедии 11 сентября как щит для защиты наших свобод от посягательств тоталитарных систем. И я не могу представить, что соглашусь использовать ресурсы своего ведомства для установления контроля над собственными гражданами методами, которые ничем не отличаются от методов наших врагов.

— Прости, Билли, — вкрадчиво произнес Сандерленд. — Но ты сам потерял близкого человека из-за уличного насилия. Будь у нас тогда эти законы, твой сын, возможно, был бы сейчас жив!

Крупный мужчина долго сидел молча, уставившись в пол.

— Неужели ты думаешь, Томас, что я не размышляю об этом каждый божий день? Неужели ты думаешь, что мне всё равно?

Ночь для Уэсли выдалась бесконечно долгой. Ни трансляции «Си-эн-эн», ни ролики на канале «Плейбой», ни случайная девица, которую он подцепил в баре на углу под своими окнами, не помогли отвлечься от гнетущих мыслей. Завтрашняя встреча с президентом висела над ним дамокловым мечом — как экзамен, который заведомо невозможно сдать.

Посреди ночи он резко сел в постели, мгновенно проснувшись и содрогаясь от мерзких мыслей. Посмотрев на спавшую рядом обнаженную незнакомку, он на секунду задумался о том, чтобы набрать номер отца. Тот был мудрым человеком и всегда умел дать дельный совет. Конечно, старик страшно разозлится из-за столь позднего звонка, будет ворчать и материться сквозь зубы, но выслушает и наверняка посоветует Уэсли немедленно подать в отставку. По крайней мере, Уэсли на это надеялся. Он посидел с трубкой в руке, но потом медленно положил ее обратно. «Всё, что здесь происходит, не должно покинуть этих стен», — предупредил Сандерленд. Кто знает, насколько надежно защищены телефоны в его апартаментах?

«Проклятье», — подумал он. Неужели у него уже начинается паранойя?

Он поднялся в пять утра, вызвал водителя и попросил отвезти девушку домой. Сам же натянул спортивный костюм и отправился на пробежку в предрассветных сумерках, пробежав мимо Мемориала ветеранов Вьетнама с его бесконечными списками имен на плитах из черного гранита. Добравшись до залитого светом прожекторов величественного Мемориала Линкольна, он под его мраморным куполом в стотысячный раз перечитал высеченные на стене слова Геттисбергской речи: «Власть народа, волей народа и для народа». Черт возьми, как мощно сказано![33]

Он закинул голову назад, вглядываясь в скорбное лицо Авраама Линкольна.

— Ты ведь понимаешь, к чему всё идет, а? — прошептал он в пустоту. — Всё это добром не кончится.

Вдруг позади послышался сухой хруст ветки и тихий шорох прошлогодней листвы. Уэсли резко обернулся, на секунду поверив, что за ним следят. Но перед ним лишь покачивались на ветру серые голые ветви кустарника. На миг его вновь накрыло липкое чувство страха и уязвимости. Разве ему не твердили с первого дня, что гулять в одиночку по ночному Вашингтону — безумие? Что приличные люди не выходят на улицу, пока солнце не зальет городские кварталы. Он сердито прогнал этот морок и посмотрел в сторону монумента Вашингтону, где в предрассветной дымке уже начали появляться редкие прохожие. Двое из них, как он с облегчением отметил, были в полицейской форме.

Он сошел на дорожку, глубоко вздохнул, вбирая ноздрями влажный, прохладный воздух со стороны Потомака. За его спиной кричали речные чайки. Какая свежесть и умиротворение, какая благословенная, безмятежная тишина.

Скоро должно было совсем рассветь.

Когда он вошел в свой рабочий кабинет, на экране монитора уже горело уведомление о том, что встреча с президентом состоится в конференц-зале, как и вчера. Он бегло просмотрел почту, отложил утреннюю прессу, надиктовал секретарше два коротких пресс-релиза и поправил галстук. С тяжелым сердцем он направился к залу заседаний, твердо решив подать в отставку, если ситуация зайдет в тупик.

Президент поднялся из-за стола и дружески похлопал вошедшего Уэсли по плечу. Хотя Брюс Янсен открыто и тепло улыблался, было очевидно, что он читает мысли своего пресс-секретаря как раскрытую книгу. Уэсли невольно опустил глаза.

— Всё будет хорошо, дружище, — тихо подбодрил его президент, ободряюще сжав его плечо. Затем он направился к дверям, встречая остальных министров точно так же.

Спустя пять минут телохранители в черном плотно закрыли двери. Единственным, кто отсутствовал из вчерашнего состава, был министр юстиции Стивен Ловелл. «Сейчас объявят о его отставке», — обреченно подумал Уэсли. До конца этой встречи они наверняка услышат еще о нескольких подобных решениях.

Уэсли огляделся. Все сидели с каменными лицами, но при этом удивительно спокойно, словно у них был заготовлен какой-то общий секретный план. Может быть, они решили объявить о коллективной отставке? Но неужели они пошли на это, не предупредив его? Или они просто ему не доверяли?

Он вновь обвел глазами присутствующих. Каждый из них сейчас стоял перед выбором между чумой и холерой. Если они пойдут против президента, их немедленно уволят. Если же за прошедшую ночь они сломались и приняли указ — как в свое время сделал Сандерленд, — против них ополчится вся страна. Каждому было чего бояться. Ночные часы часто творят с людьми странные вещи: они могут внушить панический страх, а могут открыть глаза на истину или посеять глубокие сомнения. Самого Уэсли эта ночь изрядно напугала, но в одном он был уверен твердо: своего мнения он не изменил. Проект Янсена оставался для него опасной, безумной утопией.