Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 62

— Девять. Фиксируем девять.

Ткачев отошел молча, лицо багровое, на руках уже выступили красные пятна крапивницы от напряжения.

— Сенькин — Тот, что из ПТУ-3, со шрамом на локте.

Сенькин подошел к перекладине, мел брать не стал, посмотрел в коробку «Прибоя», скривил губы, мол, не надо. У него ладони и так шершавые, видно, после мастерской с зубилом, рашпилем и слесарными работами, таким ладоням мел не нужен, естественные мозоли держат хват лучше любого мела.

Подтянулся одиннадцать раз. Чисто. Без раскачивания. Двенадцатое не дотянул. Зафиксировали одиннадцать. Сенькин кивнул судье, спрыгнул, ушел на лавку с тем же выражением лица, с каким и пришел, ровным, без эмоций.

— Лосев.

Второй ПТУшник. Этот пошел хуже, сделал семь, восьмое забраковали из-за болтанки, дальше не вытянул. Семь зафиксировано.

— Никонов.

Колышлейский Никонов, в синей майке с цифрой «8», которого я обошел на четвертом круге. Этот подтянулся восемь раз, на девятом завис на верхней точке, но дотянул, судья засчитал. Десятое не пошло.

— Девять. Зафиксировано.

Между подходами участники успевали отдышаться, судья делал промежутки минуты по две-три перед очередной фамилией, не торопил. На лавке кто-то грыз кусок сахара, кто-то просто сидел, глядя в пол.

Кравцов стоял у окна, смотрел на стадион двор, не оборачиваясь, по нему было видно, что пятнадцать мало, он рассчитывал сделать семнадцать-двадцать. Это его задевало, но он не показывал.

— Громов Алексей.

Я поднялся с лавки. Подошел к перекладине.

Ладони сухие после бега, чуть подрагивают от остаточной молочки. Я взял мел из коробки, не горстью, как Кравцов, а двумя пальцами, нанес тонким слоем на основание ладоней и на подушечки под пальцами.

Лишнее стряхнул. На перекладине лишний мел только мешает, забивает структуру изоленты, ладонь начинает скользить по самой меловой пыли, а не по обмотке.

Встал на ящик. Перекладина на уровне ладони, поднятой вверх.

Я ухватился хватом сверху, ладони вперед, чуть шире плеч на ширину одного пальца. Это мой рабочий хват, отработанный за лето на самодельной перекладине у Степаныча в сарае, той, что сделана из обрезка водопроводной трубы, прихваченной болтами к стропилам. Здесь труба толще, изолента шершавая, хват держит хорошо, без проскальзывания.

Сашка-длинноногий отодвинул ящик ногой по полу. Я повис.

Полное вытяжение. Плечи опущены, спина расслаблена, ноги прямые, голеностопы скрещены, правый поверх левого. Сделал короткий выдох, ушел в первое.

— Раз.

Первые три подтягивания я делал медленно, с фиксацией в верхней точке на секунду. Это была привычка с болезни, с учетом плеврита, когда быстрые рывки били по диафрагме и бок отзывался резкой болью.

Медленно поднимаюсь, диафрагма работает спокойно, бок остается на тройке. Чисто, технично, без рывка и болтанки, ноги прямые.

— Два. Три.

В нижней точке полное выпрямление локтей. Не задерживался, но и не выскакивал из нижней рывком, а проходил ее в одну плавную дугу. Бицепсы работали, широчайшие мышцы как основной двигатель.

— Четыре. Пять.

С пятого я прибавил темпа. Бок отозвался небольшим уколом, терпимо, ниже фоновой боли. На каждое подтягивание один вдох-выдох, на нижней точке вдох, на верхней короткий выдох через нос. Это старая, проверенная техника, Сазонов учил еще в прошлой жизни.

— Шесть. Семь. Восемь.

На восьмом плечи начали гореть. Первое предупреждение, лактат пошел в широчайшие.

Я сократил время подъема, увеличил время в нижней точке, отдых под нагрузкой, как это называется, дает мышце восемнадцать-двадцать процентов перерыва на восстановление без потери хвата.

— Девять. Десять.

В нижней точке десятого повтора я повис на четыре секунды. Не для отдыха, а на технический перерыв.

Глубоко вдыхать нельзя, бок тут же ответит. Короткие частые носовые да, можно. Я сделал четыре коротких вздоха, накапливая кислород, потом сделал следующее подтягивание.

— Одиннадцать.

Далось тяжело. Подбородок дошел до уровня перекладины, но с большим усилием, на каждом сантиметре в верхней четверти амплитуды. Дотянул чисто, без рывка ногами.

Медленно опустился. В нижней части повисел шесть секунд, прислушался к ощущениям.

Бок болел на троечку из десяти. Бицепсы гудят, но работают. Широчайшие на пределе.

Пошел на двенадцатое.

Я знал, что это последнее. Без плеврита я бы сделал тринадцать-четырнадцать самое меньшее, в августе я делал четырнадцать на самодельной перекладине, без зрителей и без молочки в крови. Сегодня только двенадцать. Это потолок моего тела, в этом состоянии.

Я пошел из нижней. Подъем медленный, через силу, корпус и ноги прямой. Подбородок дошел до перекладины, поднялся выше на миллиметр, второй и третий. Судья помедлил чуток, посмотрел и кивнул:

— Двенадцать.

Я опустился медленно, контролируя тело. Из нижней попробовал тринадцатое подтягивание, корпус двинулся вверх, но я сел. На второй трети амплитуды повис. Попытался дожать, не пошло. Опустился и выпрямил локти.

— Не засчитано. Еще попытка.

Я повис в нижней позиции секунд десять, восстанавливая силы. Прибавил носовое дыхание. Попробовал еще раз, нет, тело не отозвалось. Корпус поднялся на четверть, и я остановился.

— Не засчитано.

Я разжал руки и спрыгнул на мат. Колени слегка подкосились, но я выровнялся и не упал. Отряхнул ладони.

— Двенадцать. Зафксировано.

Я отошел к лавке. Сел. Бицепсы пульсировали, плечи горели по верху трапеций. Молочка от бега еще не ушла до конца, теперь к ней добавилась свежая, из плечевого пояса.

Кравцов краем глаза посмотрел на меня. Не повернул головы, только перевел взгляд, но я заметил это. В первый раз за утро он отметил меня как переменную, которую надо учитывать в общем зачете.

Дальше пошли остальные. Мещеряков из ДЮСШ сделал четырнадцать, тоже хороший показатель, ровно после Кравцова. Петренко из ДЮСШ поднялся двенадцать раз, как у меня, судья засчитал тринадцатое со спорным «дотянул».

Я посмотрел в сторону Зубова, тот записал результаты. Усов из Бекова сделал десять. Мартынов из Колышлея восемь. Артемьев из Тамалы только пять, едва вытянул последнее. Жигалин из Сердобска, тот самый из четвертой школы, подтянулся только шесть раз, почти заплакал, не от боли, а от обиды на себя, после сел на лавку и закрыл лицо руками.

Парень в красной шапочке подтянулся пять раз. Тот, что курил у стены, только три.

По итогам подтягиваний у меня осталось третье место. Не первое, как у Кравцова. Но это очки, а они сейчас на общем балансе важнее всего на свете.

Судья оторвался от протоколов и и объявил:

— Перерыв пятнадцать минут. Следующая дисциплина метание учебной гранаты, северный сектор стадиона. Прошу всех участников пройти к северному сектору через пятнадцать минут.

Северный сектор стадиона это узкая полоса утоптанной земли за беговой дорожкой, пятьдесят пять на двадцать метров. Раньше здесь была футбольная разминочная зона, потом ее переделали под метания, заровняли, посыпали мелким песком и утрамбовали.

С одной стороны ограничительная белая линия из извести, от нее идет коридор разбега, метров двадцать в длину, размеченный двумя боковыми линиями. С другой стороны белая дуга, от которой начинается зона приземления, размеченная через каждые пять метров поперечными белыми полосами с цифрами: «20», «25», «30», «35», «40», «45».

Трава в зоне приземления скошена недавно, дня два-три назад, потому что обрезки уже подсохли и побурели, а пеньки от стеблей торчали жесткими ежиками. Земля твердая после ночных заморозков, верхний слой еще оставался схваченным инеем по краю, в середине поля иней уже сошел от первых лучей выглянувшего солнца. По всему сектору тянуло запахом сухой травы, прелой осенней земли и далекого костра с соседней улицы, где, видимо, кто-то жег листья на огороде.

Судья уже другой, высокий и худой, в синем хлопчатобумажном костюме, с тренерским свистком на шее и красной повязкой на левом рукаве. В руках металлическая двадцатиметровая рулетка, с деревянной ручкой и складной катушкой.