Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 54

Я представил, как принимаю положение. Лежа на резиновом коврике, левая рука вытянута вперед, локоть упирается в землю, винтовка на ладони, как на вилке.

Правая рука с прикладом у плеча, приклад прижат к ключице, не к мякоти плеча, приклад на мякоть гуляет от выстрела, а если на на кость тогда будет стоять. Щека прилипла к ложу, глаз на прицеле.

Прицельная марка это кольцо в кольце. Дыхание ритм: выдох, остановка, выдох, остановка. Между ударами сердца.

Я помнил из прошлой жизни, да и Митрич правильно учил, между ударами сердца есть пауза, длиной в полсекунды, иногда чуть больше. В эту паузу палец делает плавное усилие на спусковом крючке.

Не дергает и не толкает плавно дожимает.

Запах оружейного масла сладковатый, машинный, с привкусом железа. Запах сгоревшего пороха после первого выстрела резкий, кислый, бьет в нос.

Эхо в тире, короткое, отскакивающее от стен. Гильза вылетает вправо вверх, бренчит о бетонный пол. Рука работает на затворе назад-вперед, без отрыва щеки от ложа.

Пять выстрелов. На каждом пауза, сердце, дожим, выстрел. Я представил все пять.

Получилось два в десятку, два в девятку, один в восьмерку. Сорок шесть очков из пятидесяти. Реалистично. Если попаду, будет хорошо.

Дальше метание гранаты.

Граната учебная, семьсот граммов, чугунная болванка с деревянной ручкой, в форме «лимонки». Разбег на пять-семь шагов, замах через спину, бросок с поворотом корпуса, как копье.

Гранату надо не бросать рукой, а метать всем телом. Левая нога впереди, правая сзади, поворот таза, плечо, рука идет последней, как кончик хлыста. На моменте отрыва выпрямление ноги, выход на цыпочки, рука сопровождает.

Сорок метров. Это норматив третьего разряда юношей. Без плеврита кидаю на сорок два, на сорок четыре в хороший день. Сейчас посмотрим. Не должен бы провалиться.

А вот теперь и плавание.

Бассейн при заводе, тот самый, где сдавал зачет Палычу две недели назад. Двадцать пять метров, четыре дорожки, белый кафель, со сколами по краю чаши.

Хлорка всюду, в воздухе, в волосах, в одежде, на коже, в глазах после получаса в воде. Запах привычный и давно знакомый.

Сто метров вольным стилем. Старт с тумбы, толчок двумя ногами, прыжок дугой, вход в воду с вытянутыми руками над головой.

Скольжение под водой, два-три гребка ногами в положении «стрела», потом первый гребок руками. Высокий локоть на входе, ладонь параллельна воде, пальцы вместе, но без напряжения. Дыхание каждые три гребка, поочередно с обеих сторон, чтобы шея не уставала с одной стороны.

Поворот, кувырок у бортика, ноги уходят над головой, толчок от стенки, скольжение под водой пять метров и выход. Финиш это последние десять метров без дыхания, голова в воде, темп резко пошел вверх.

Я прокрутил это все, кадр за кадром. От старта до финиша.

Запах хлорки, прохлада воды в первый момент, рывок мышц от старта, ровный ритм гребка к середине, потом ускорение. Тело отозвалось в темноте дивана, мышцы спины едва шевельнулись, дельтоиды напряглись на доли секунды и расслабились.

Дыхание стало ровнее. Глубже нельзя, бок отзывался. Поверхностное, частое, но ритмичное.

Руки лежали поверх одеяла, ладонями вниз. Я посмотрел на них, в темноте едва видны, серым силуэтом.

Пальцы чуть подрагивали. Не от страха, а от усталости и от остаточной температуры, которая держалась с утра, никуда не ушла за день. Тридцать семь и одна, может, две.

Бок при глубоком вдохе отдавал короткой и тупой болью. На тройку. На четверку, если повернуться на правый бок. Я лежал на левом и нормально.

С кухни доносились тихие звуки, чайник свистнул, шипение прекратилось, дядя Толя налил себе чая и пододвинул табурет.

Снова зашуршал газетой. «Спидола» переключилась на «Маяк», заиграла заставка, короткая, узнаваемая, с подзвонкой. Потом голос диктора: «Передаем выпуск последних известий».

Я не слушал.

Снова и снова прокручивал задания еще раз, теперь с конца к началу, в обратном порядке. Так учил Сазонов, туда для тела, обратно для головы. Мозг запоминает связи в обе стороны, и утром не цепляется за одну деталь и не зависает на ошибке.

К десятому повтору я уже не следил за деталями. Кадры шли сами, плыли, как кино без звука. Стадион. Турник. Тир. Сектор для метания. Бассейн.

Радиоточка за стеной у соседей сыграла «Спокойной ночи, малыши», очень тихо, едва различимо. Дядя Толя у себя на кухне сказал кому-то невидимому: «Ну ладно, спи, Лешка», наверное, мне, сквозь дверь.

Щелкнул выключатель в коридоре. Полоска света под дверью пропала. Я заснул.

Будильник на кухне у дяди Толи прозвенел в полшестого, дребезжа, как штампованная жестянка о бетон. Я открыл глаза в темноте.

В окне над диваном уличный фонарь стоял желтым кругом, на стекле проступил тонкий ледяной узор по углам, за ночь подморозило. Дядя Толя зашаркал тапочками по коридору, щелкнул выключатель на кухне, завозился у плиты. Запахло жареным салом и яичницей.

Я поднялся, стараясь не растягивать ребра. Бок коротко отозвался. Горчичник за ночь съехал, сплющился, кожа под ним покраснела и зудела.

Я отодрал горчичник, скомкал в ладони, сунул в карман сложенных штанов, выкину по дороге. Натянул синее трико с лампасами по бокам, единственное целое в моем гардеробе, мать выпросила прошлой весной у тети Кати, у той сын вырос.

Затем белую, хэбэшную майку, с заштопанным правым плечом. Поверх старую кофту с высоким воротником.

В сетке-авоське на стуле лежали ленинградские кеды «Два мяча», синие с белой подошвой. Подошва на правой стерта по внутреннему краю, пронация заметная, потом надо будет переучивать постановку стопы.

Шнурки заменил на новые и белые, купленные в магазине «Спорттовары» на Советской за тридцать копеек. Запасных нет, эти на оба круга.

Еще положил бордовые, шерстяные плавки и резиновую шапочку. Свидетельство о рождении и допуск с печатью Ефимова отдельно, в той самой серой папке с завязками, под мышкой.

На кухне дядя Толя поставил передо мной алюминиевую миску с манной кашей, на молоке, с куском сливочного масла, тающим в середине. Стакан чая, два куска сахара, ломоть хлеба с медом намазанным тонким слоем. На второй тарелке два куска хлеба и яичница из трех яиц, на сале.

— Ешь, племяш. Перед боем солдат должен быть сыт, а не пьян, как у нас в части говорили. То что не пьян, это ты, я вижу, выполнил, лицо трезвое и кислое. Теперь работай по второму пункту.

— Я кашу.

— Кашу, ясное дело, кашу. Это для брюха, тяжесть успокаивает. А вот яйца с салом это для крови, для красных шариков, без них далеко не побежишь. Я тебе говорю как человек, который три года ходил по морям на пайке. Без сала на флоте сразу цинга, потом койка в лазарете, потом списание на берег по здоровью.

Манную кашу я съел в четыре ложки. Яичницу медленнее, тщательно прожевывая. Сало в желудке неприятно давило, но белок после двух месяцев на постных щах был нужнее любого комфорта. Чай отхлебнул и выпил маленькими глотками.

— Сколько время?

— Пятнадцать седьмого. — Дядя Толя посмотрел на ходики на стене, с маятником и гирей-шишкой. — Тебе к восьми. Двадцать минут пешком до стадиона, плюс полчаса на регистрацию, да там еще с разминкой возиться. Выходи в полседьмого, как раз без спешки дойдешь. Я тебе на бумажке нарисую.

Он выдрал лист из засаленного блокнота, лежавшего у телефонного аппарата на тумбочке в коридоре. Химическим карандашом начертил план.

Пушкинская, налево по Кирова, через парк, мимо памятника Чапаеву, направо по Спортивной до ворот стадиона. Стрелки, кружочки, пометки «здесь газетный киоск», «тут старая голубятня, не путать с новой».

— Не заблудишься. Если что, спрашивай у первого встречного, в Сердобске стадион «Труд» каждая собака знает. — Он сложил листок, сунул мне в карман пиджака. — Удачу не желаю, не люблю это слово, удача это для бездельников. Тебе работы желаю. Толковой работы, с результатом. Понял?

— Понял.

— Ну, иди.