Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 5

Метание гранаты 35 метров.

Плавание 50 метров без учета времени, зачет/незачет.

Лыжные гонки 3 километра 18 минут.

Стрельба из малокалиберной винтовки 34 очка из 50.

Я провел пальцем по колонкам. Бег на тысячу метров, три тридцать на золотой значок. Сейчас, в этом теле, я не пробегу тысячу метров вообще.

Упаду уже на шестистах метрах, может, раньше. Подтянуться нужно восемь раз.

Я поднял руки, посмотрел на них, бицепс не контурируется, предплечья плоские, запястья узкие. Одно подтягивание. Может, даже ноль. Прыжок на метр девяносто? С этими ногами метр сорок, от силы метр пятьдесят.

Разрыв по каждой строчке. Не проценты, а в разы. До золотого значка ГТО, второй ступени, для обычного школьника, не для спортсмена огромная пропасть.

А ГТО это даже не спорт. Это физкультура, минимальная база, уровень «нормальный здоровый подросток». До нормативов первого разряда по пятиборью, пропасть в квадрате. До мастера спорта расстояние, которое измеряется не метрами, а годами.

Закрыл учебник. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Провел ладонью по обложке, шершавая, ворсистая от старости бумага.

За окном темнело. Небо из белесого стало розовым, потом персиковым, длинные тени от изб вытянулись через дорогу.

От коровника шла мать, с ведром в правой руке, левой придерживая платок. Ведро тяжелое, полное, она несла его чуть отставив от ноги, наклонившись в противоположную сторону для равновесия.

За ней, не торопясь, шла корова, рыжая, костлявая, с выступающими маслами, и шла прямо в хлев, не дожидаясь, пока откроют дверь, сама толкнула мордой.

Я стоял у окна и смотрел.

Есть таблица. Есть цифры, мои нынешние и те, до которых нужно добраться. Есть расстояние. Конкретное, измеряемое, в секундах и килограммах и метрах.

Не абстрактное «стань лучше», не мотивационная ерунда с плакатов, не «поверь в мечту». Цифры. Колонка «сейчас» и колонка «нужно».

А с расстоянием я работать умею. Всю жизнь только этим и занимался, мерил зазоры между собой и целью, и сокращал. Миллиметр за миллиметром, секунда за секундой.

Не получалось дойти, но сокращать умел. Этого у меня не отнял никто, ни федерация, ни допинг-офицеры, ни чиновники с чужими фамилиями в моих документах.

Мать поднялась на крыльцо. Средняя ступенька скрипнула. Звякнуло ведро в сенях. Через секунду послышался лязг рукомойника.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Снова открыл книжку, на странице с нормативами. И впервые за этот длинный безумный день, начавшийся в казанском манеже и закончившийся в деревенской избе тысяча девятьсот семьдесят первого года, улыбнулся.

Проснулся я от петуха. Не будильника, не вибрации телефона на тумбочке, а от крика петуха.

Хриплый, надсадный крик, как будто птице наступили на горло, и она от обиды решила разбудить всю область. Крик повторился, ближе, громче, и к нему подключился второй, из соседнего двора, потоньше.

Перекличка длилась минуты три. Потом стихла.

В избе сумрак. Через маленькие окна с ситцевыми занавесками свет едва пробивался, серый, предрассветный.

Часов не видно, ни на стене, ни на руке. По цвету неба за окном около пяти утра, может, полшестого.

Матери в доме нет. Кровать за перегородкой заправлена, подушка стоит пирамидкой, так заправляют кровати люди, которые встают затемно и не считают нужным тратить на это больше десяти секунд.

На столе кружка молока, накрытая блюдцем от мух. Краюха хлеба на деревянной доске, рядом нож.

Молоко холодное, вечернее, из погреба. Хлеб плотный, с грубой коркой, при разрезе крошится. Я съел все, выпил молоко, вымыл кружку под рукомойником, железный стержень при этом лязгнул в тишине, и вышел на крыльцо.

Утренний воздух ударил в лицо, свежий, влажный, с запахом росы и дыма. Кто-то уже топил печь, дым шел низко, стелился вдоль заборов, мешался с туманом. Туман лежал в низинах за огородами, белый, плотный, оттуда торчали верхушки подсолнухов и колья изгородей.

Я стоял на крыльце и смотрел по сторонам.

Громовка. Двадцать три избы вдоль единственной улицы.

Улица не имела названия, ни таблички, ни номеров на домах. Просто «улица», просто «деревня», просто Громовка.

Избы стояли по обе стороны, фасадами на дорогу, за каждой двор, за двором огород, за огородом поле. Промежутки между дворами заполнены зарослями лопуха и крапивы, а в одном месте стоял старый, покосившийся забор без двора, только фундамент из битого кирпича и крыша сарая, провалившаяся внутрь. Заброшенный дом, на окнах фанера вместо стекол.

С левого конца улицы темнел колодец. Бревенчатый сруб в четыре венца, ворот с ручкой из куска водопроводной трубы, цепь толстая, грузовая, натертая ладонями до тусклого блеска.

На верхнем венце две зарубки ножом и буквы «К + Н», вырезанные давно, потемневшие. Рядом лавка, вросшая ножками в землю, и столб, на котором прибит жестяной щит с надписью красной краской: «Берегите воду!» Краска облупилась, восклицательный знак наполовину пуст.

С правого конца правление колхоза. Приземистое здание из силикатного кирпича, одноэтажное, с плоской крышей и крыльцом в две ступени.

Побелка облупившаяся, местами до желтоватого кирпича. На фасаде, над входом, красное полотнище с белыми буквами: «Вперед к победе коммунизма!»

Ткань выцвела до розового, буквы пожелтели, правый край полотнища отвязался от гвоздя и свисал углом. Никто не подвязывал, видимо, уже давно.

У входа доска объявлений, фанерный щит под козырьком, на нем три бумажки, пришпиленные кнопками. Я не разбирал текст отсюда, далеко.

Между колодцем и правлением вся деревня. Клуб — длинное здание из потемневших бревен с пристроенным крыльцом и фанерной афишей у входа.

Бывший амбар, перестроенный, окна прорублены уже после, неровные, разной высоты. На афише что-то про кино по субботам, но буквы мелкие.

Магазин-сельпо через три дома от клуба. Железная дверь, зеленая, с навесным замком. На двери расписание, начертанное от руки на картонке: «вт., пт., вскр. 10:00–14:00». Под расписанием небрежно начертано карандашом: «При наличии товара».

За огородами раскинулись поля. Ровные, бескрайние, в этот час серо-зеленые от росы, с длинными полосами пара, где земля чернела и парила на солнце.

За полями лесополоса, ряд тополей, высаженных в линейку, за ними снова поля, и так до горизонта, плоского, ровного, как стол. На горизонте силуэт водонапорной башни, маленький, едва заметный. Соседняя деревня? Ферма?

Река Хопер в трех километрах. Дорога к ней начиналась за правлением и шла через поле, грунтовая, в двух глубоких колеях от тракторных колес.

Между колеями полоска травы, притоптанная и жесткая. Колеи сухие, с потрескавшейся глиной на дне, но по краям видно, что в дождь они превращаются в канавы. Стиральная доска, а не дорога.

Я стоял на крыльце и мотал на память, как на перфоленту. Водопровода нет, вместо этого колодец и рукомойник.

Канализации тоже нет, дощатая будка за огородом, я ее видел вчера, с вырезанным сердечком на двери и обрывком газеты на гвозде вместо бумаги. Электричество дает один провод от столба к избе, тонкий, алюминиевый, на фарфоровых изоляторах.

В доме две лампочки, одна в сенях, одна в горнице, обе без абажуров, обе сорокаваттные, тусклые, как свечи. Розетка одна, у двери, круглая, бакелитовая, в нее воткнута вилка радиоточки.

Телевизора нет. Телефона нет. Холодильника нет, вместо него погреб, вход со двора, крышка из толстых досок, обитых жестью.

Репродуктор на столбе молчал, еще рано. В семь заговорит. По улице прошла кошка, рыжая, худая, с порванным ухом. Посмотрела на меня, зевнула и пошла дальше, к помойной яме за чьим-то забором.

Из-за поворота вырулил трактор. МТЗ-50, «Беларусь», синий, с белой полосой на капоте, узкие передние колеса, широкие задние, выхлопная труба торчит вверх, как перископ.

Дизель работал ровно, с характерным тарахтением, тракторные колеса месили сухую глину, поднимая пыль. За трактором тянулся шлейф, рыжий, медленный, оседал на заборы и лопухи.