Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 31

Открыл на чистой странице. Записал дату: «3 сентября 1971». Ниже одно слово: «Ограничить нагрузку».

Первый раз за два месяца. С июля, с первой записи, с момента выполнения первых нормативов ГТО, выписанных в библиотеке, ни разу не отступал.

Ни после стертых в кровь мозолей от косы, ни после судорог в Хопре на четвертой сотне, ни после Колькиной пыли в лицо. Никогда не ограничивал себя. Развивал постепенно и грамотно.

Всегда отмечал прогресс, строил план, и прописывпл следующие шаги. А вот сегодня впервые поставил ограничение.

Штанга нельзя. Бег под вопросом, боль при глубоком вдохе.

Плавание тоже проблема, без полноценного дыхания кроль превращается в простое барахтание на воде. Фехтование получается, тоже ограничено, ведь выпад это выдох под нагрузкой.

Закрыл тетрадь. Убрал в карман.

Вернулся в дом. В сенях, на полке между банками и стопкой «Пензенской правды», стояла пачка аспирина.

Белая картонная коробочка с красной надписью: «Кислота ацетилсалициловая. 0,5 г. 10 таблеток. Цена 3 коп.» Мать купила в медпункте у Анны Ивановны, без рецепта.

Принесла и положила на полку, рядом с горчичниками. Сказала: «Если будет температура, пей по одной».

Я взял пачку. Открыл.

Бумажный блистер, круглые, плоские и белые таблетки, с риской по центру. Пересчитал, внутри восемь штук. Из десяти.

Две уже выпиты. Позавчера вечером одну, вчера утром тоже одну. Температура была. Тридцать семь и четыре позавчера вечером, мать мерила градусником, ртутным, в деревянном футляре, и покачала головой.

Тридцать семь и два вчера утром. Сегодня не мерил. Не хотел знать цифру, потому что знал и так, что температура есть.

А еще я не записал температуру, потому что это не не спортивный показатель. Если ее записать, придется принять решение.

То есть, пропустить тренировку, потом еще, придется пропустить два дня. А до соревнований осталось тринадцать дней, и каждый пропущенный день это минус, откат от позиций и потеря достигнутого прогресса.

Положил пачку обратно. Восемь таблеток из десяти. Мать сразу увидит, что я не пил. Мать всегда видит сразу.

За окном серое утро. Репродуктор зашипел и заговорил: «Доброе утро, товарищи! Московское время шесть часов.»

Зазвучал советский гимн, знакомый, торжественный, с потрескиванием на высоких нотах. Мать вернулась от Зорьки, принесла ведро с молоком, марлю для процеживания и банку. Прошла мимо меня в сенях, посмотрела быстро, цепко, как Степаныч.

Ничего не сказала.

Я сел за стол. Каша, молоко и хлеб. Ел медленно, без аппетита.

Каша безвкусная, пшенная, холодная, из вчерашнего чугунка. Молоко теплое, утреннее, с пенкой. Хлеб серый, плотный и привычный.

Я жевал и делал подсчеты, что из дней оставшихся соревнований минимум три придется отлежаться, если температура не уйдет. Еще пять дней без силовых, без штанги, подтягиваний и метания гранат, пока не пройдет боль при вдохе.

Плавать можно через неделю, если повезет с погодой. Бег может через три-четыре дня, легкий, без утяжелителей.

Десять недель работы. Шесть километров каждое утро. Четыреста метров в Хопре каждый вечер. Триста уколов палкой у амбара. Пятьдесят выстрелов у Митрича. Сорок часов в седле на Машке и Орлике. Семь подтягиваний из восьми. Двадцать восемь метров метания гранат из нужных тридцати пяти. Все тщательно посчитано и записано в тетрадку с Гагариным на обложке.

И вот сегодня случилось то, что перечеркнуло этот выверенный стройный график.

Мать убрала посуду. Повесила полотенце. На пороге обернулась.

— Леш, горчичник сегодня на ночь поставлю. И аспирин выпей, если к вечеру опять поднимется.

— Хорошо.

Она ушла на работу, хлопнув дверью. Я проследил, как ее полусогнутый силуэт миновал двор и скрылся за скрипнувшей калиткой.

Вздохнул и начал собираться в школу.

Покровская средняя школа находилась в четырех километрах от Громовки. Дорога по полю, мимо лесополосы, затем через ручей по бревенчатому мостику без перил. Дальше по грунтовке вдоль колхозного сада, мимо фермы, силосной ямы, в которой с августа квасилась кукуруза и от которой за сто метров несло кислым, тяжелым, забивающим все остальные запахом.

В сентябре дорога раскисла. Недавний дождь превратил грунтовку в бурое, липкое, чавкающее месиво, в котором ноги тонули по щиколотку.

Ботинки промокли на третьей минуте. Черные, школьные, из кожзаменителя, на шнурках, купленные матерью в сельпо за четыре рубля двадцать. Подошва тонкая, негнущаяся, без протектора, для класса, не для поля. Носки хлопчатобумажные, серые, промокли вслед за ботинками и превратились в холодные компрессы.

Я шел в группе из шести человек. Все громовские, Витька, сестры Климовы, двое мальчишек помладше, Генка Сорокин.

Шли молча, гуськом, по обочине, где грязь не такая глубокая. Витька рядом со мной, в отцовском пиджаке поверх школьной формы, коричневый портфель из дерматина, с оторванной застежкой прижат к животу, чтобы не забрызгать.

Надька Климова впереди, в резиновых сапогах, единственная догадалась переобуться, шла быстро, коса подпрыгивала на спине.

Школа открылась за поворотом, двухэтажное здание, кирпичное, оштукатуренное, выкрашенное желтой краской. Над входом лепной герб РСФСР, под ним надпись: «Покровская средняя школа».

Бетонное крыльцо в три ступени, перила железные, крашенные серебрянкой. У входа доска объявлений под стеклом, там расписание, список учителей и график дежурств. Рядом стенд «Наши достижения», черно-белые, групповые фотографии, грамоты в рамках и вымпелы.

Внутри мешанина звуков и запахов. Школьные, советские, ни с чем не перепутаешь.

Мастика для пола, желтоватая, вонючая, которой натирали паркет в коридорах и классах, мел, чернила, вареная капуста из столовой, мокрая одежда на вешалках в раздевалке. Раздевалка в подвале, низкий потолок, железные крючки на стене, под крючками лужи от промокших пальто и курток.

Паркет в коридоре темный, натертый мастикой до скользкости, первоклашки разбегались и скользили по нему, как по катку, пока дежурная не окрикивала их.

Мы свернули в длинный, узкий коридор первого этажа, с высокими окнами на одну сторону. Окна деревянные, с двойными рамами, между рамами виднелась вата, проложенная еще в прошлом ноябре и до сих пор не убранная, стекла мутные, с потеками.

Под окнами чугунные, ребристые батареи, пока холодные, отопление включат в октябре. На стенах стенды: «Пионеры-герои» с портретами Вали Котика и Зины Портновой, «Уголок ГТО» с таблицей нормативов и пустым местом для фотографий значкистов, «Расписание уроков» написано от руки, тушью, на ватмане, прикрепленном к фанере.

Девятый класс почти выпускной. Кабинет на втором этаже, третья дверь направо. Крашеная, коричневая дверь, с табличкой «9 класс. Классный руководитель Зотова В. М.» и трещиной по диагонали, заклеенной изолентой.

Тут учились двадцать два человека, громовские и покровские вперемешку. Три ряда парт, деревянных, двухместных, с откидными крышками и углублениями для чернильницы.

Крышки изрезанные ножами, исписанные шариковыми ручками, на них были инициалы, рожицы, «Спартак чемпион», «Наташа + Серега = любовь». Чернильниц давно нет, пишут шариковыми ручками, но углубления остались.

Первый урок физика. Вел его Семен Борисович Хазин, сорока семи лет, худой, длинный, в очках с толстыми стеклами и коричневом костюме, который висел на нем как на вешалке.

Пиджак и брюки мешком, узкий, черный, завязанный коротким узлом галстук съехал набок. На лацкане маленький, эмалевый, синий значок «Отличник народного просвещения».

Семен Борисович писал на доске, черной, деревянной, висевшей на стене, с желобком для мела внизу. Мел скрипел по доске с тем особенным звуком, от которого сводит зубы и бежит холодок по спине. Весь класс вздрагивал синхронно при каждом скрипе, неистребимый рефлекс, выработанный годами.

Задача по механике, тело массой m движется по наклонной плоскости с углом alpha, определить ускорение с учетом силы трения… Семен Борисович говорил негромко, монотонно, не оборачиваясь.