Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

— У мистера Салазара хорошие знакомые, — сказал старший по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь.

— У серьёзных людей знакомые обычно хорошие, — ответил я тем же тоном никому. — Это входит в определение.

Пауза стояла долгую секунду, и ничего в комнате за эту секунду не двигалось, кроме вентилятора. Потом старший отвернулся к Кано, и я понял по осевшей палитре: примерка закончена, меня определили на полку «непонятный, возможно дорогой, трогать без нужды невыгодно». Лучшей полки в этой комнате сегодня не выдавали.

Дальше пошла процедура, отработанная у этих людей до автоматизма. Кано открыл сейф — там лежали стопки песо в банковской упаковке и картонная коробка из-под печенья, тоже с деньгами. Один из двоих у двери пересчитал всё быстро, привычными движениями кассира, сложил в спортивную сумку. Старший тем временем прошёлся по комнате, посмотрел на карту архипелага, на счёты — и остановился у стола, на котором стоял ноутбук с открытой платёжной формой.

— Это тоже деньги? — спросил он у Кано по-английски, специально для меня.

— Это обязательства, — сказал Кано. По-английски он говорил теперь медленно, выбирая слова, как выбирают шаги на осыпи. — Перед клиентом. Работа середины дня.

— Обязательства. — Старший попробовал слово на вес. — У тебя, Кано, обязательства перед многими. Мы заберём железо. Посчитаем дома, чьи там обязательства. Твои цифры вернём, не бойся.

Он опустил крышку ноутбука одним пальцем, и щелчок замка прозвучал в моей голове громче, чем следовало. Внутри этой крышки осталась платёжная форма с моими реквизитами, заполненная на три четверти и не отправленная. Вся моя сумма существовала теперь в виде записей на чужом кошельке, обещания напуганного старика и ноутбука в спортивной сумке чужих людей.

Аналитик подал голос: вмешаться? Я велел ему заткнуться. Вступиться за ноутбук значило заявить права на его содержимое, то есть переехать с полки «непонятный дорогой» на полку «имеет здесь интерес», и с той полки уже не слезают бесплатно. Я остался сидеть со скучным лицом. Это стоило мне дороже, чем весь сегодняшний день.

У двери старший обернулся:

— Мистер… Хена. — Он выговорил моё имя аккуратно, запоминая его этим самым выговариванием. — Приятного отдыха на Филиппинах. Тут красиво, если не задерживаться в плохих районах.

Дверь закрылась. Шаги простучали по деревянной лестнице неторопливо, вразвалку: в этом квартале этим людям явно не от кого было убегать. Внизу хлопнули дверцы, заработал мотор и стих в общем шуме улицы.

Вентилятор гонял тёплый воздух. Кано сидел неподвижно, глядя на пустое место, где стоял его ноутбук, и возраст проступал на нём на глазах, как проступает вода на плохом бетоне.

— Мистер Гена. — Он снял очки и посмотрел на меня незащищёнными старыми глазами. — Я должен извиниться.

— Извинения потом. Сначала факты. Кто это был и что с моим переводом.

— Люди мистера Багио. Я должен ему… это старая история, долг не мой, брата, но брата нет, а долг есть. Договаривались на среду, они пришли во вторник. — Он развёл руками, и жест вышел бесконечно усталым. — Деньги ваши в сохранности, они на кошельке, туда никто не влезет. Сумма цела, пропало только время. Форма не отправлена, реквизиты в ноутбуке, ноутбук у них. Всё восстановимо, у меня есть копии, есть второй компьютер дома, есть покупатель, который никуда не делся.

— Сроки.

— Двенадцать часов. — Он надел очки обратно, и с ними к нему вернулась какая-то часть осанки. — Может, сутки. Мне нужно поднять копии, заново подтвердить курс, покупатель захочет созвон… Сутки, мистер Гена. Слово старого человека, которому его слово — единственное, что оставили.

Я смотрел на него и читал. Плёнка страха сходила медленно, серо-зелёное поле выравнивалось, и вранья в нём не было: лимонная рябь отсутствовала, края поля лежали ровно. Был стыд, густой и бурый, стоявший столбом, и была решимость, тонкая, но живая. Интерфейс говорил: старик сделает всё, что сказал. Одно он не могли сказать: хватит ли того, что он может.

— Сутки, — сказал я и встал.

Он кивнул.

— Связь, — продолжил я. — Каждые шесть часов вы присылаете мне статус, сами, без напоминаний. Одно слово меня устроит. Если статус не приходит, я считаю, что ситуация изменилась, и начинаю действовать по своему усмотрению. Согласны?

— Согласен. — Он записал что-то на бумажке карандашом, по-стариковски, и я оценил: человек, у которого только что унесли компьютер, сделал верный вывод о надёжности компьютеров. — Мистер Гена. Один вопрос, позвольте. Вы всегда так спокойны или это для меня спектакль?

— Для вас, — сказал я честно. — Хороший переговорщик всегда играет. Плохой играет заметно.

Кано посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, и в серо-зелёном поле его ауры впервые за день проступило тёплое — уважение пополам с горечью.

— Мой отец говорил: петуха видно до боя, по тому, как он стоит. — Он поднялся и протянул руку. — Вы хорошо стоите, мистер Гена. Я успею всё исправить.

На улице стояла всё та же жара, и улица жила всё той же жизнью: очередь у парикмахерской, корзина на верёвке, бананы на палочке, жасминовые гирлянды. Прошло меньше трех часов с тех пор, как я шёл здесь в другую сторону, приезжий человек с довольным будущим. Я купил в лавке бутылку воды, выпил её тут же, у прилавка, и провёл короткое совещание с самим собой.

Считать было просто, и арифметика выходила образцовая по наглости. С кошелька ушли деньги, что я готовил под большую стройку: ангар, фундамент, оборудование, запас на первый год и другие намеченные дела. В обмен у меня имелись сорок восемь минут блокчейн-подтверждений, устное обещание старика, у которого час назад вынесли контору, и фраза «сутки, может быть». Расписки не существовало, договора тоже. Юрисдикция — семь тысяч островов, на любом из которых меня никто не знает. Максим Викторов за такую структуру сделки уволил бы любого из своих директоров в течение одного разговора, без выходного пособия.

И тот же Максим Викторов, напомнил я себе, подписал когда-то сделку на двести миллионов с человеком, которого видел одиннадцать минут, потому что прочитал его правильно. Но тогда у меня не было Интерфейса — только опыт и чутьё. Теперь приборная панель стояла передо мной во всей полноте, и все её стрелки весь день показывали одно: Кано чист. Он был напуган, стар и прижат — и при этом чист. Я поверил интерфейсу ещё раз, потому что альтернативы нет.

Совещание закрыло и второй вопрос, самый неприятный: что останется, если не выйдет вообще ничего. Ответ был не смертельный. На кошельке оставалась бо́льшая часть денег, на вкладе дома — подушка, «Диагност» кормил себя сам, и по деньгам моя жизнь не рушилась даже при худшем раскладе. Рушился ангар, рушились планы на год вперёд, и рушилось кое-что подороже планов — моя оценка самого себя как человека, который не ошибается в людях. С этой строкой в балансе я и сел в такси.

В такси я привёл лицо в порядок. У зеркала заднего вида болтался деревянный крестик, водитель напевал под радио, Макати плыл за окном стеклом и пальмами. Я набрал Леру.

— Живой! — В голосе было облегчение, наспех прикрытое иронией. — А я уж собралась выкупать тебя филиппинских бандитов. Ты где?

— Еду к тебе. Прости, что пропустил звонок: сидел в переговорке, там глушат связь.

— Ладно. Я в кафе на первом этаже, где фонтан. Тут мороженое из манго, я взяла тебе тоже, оно тает, поторопись.

Мороженое. Я закрыл глаза на секунду. В полутора кварталах позади осталась комната, где моё будущее лежало в чужой спортивной сумке, а в трёх километрах впереди таяло мороженое из манго, купленное мне женщиной, которая радуется, что я живой, не подозревая, насколько по адресу это слово. Между этими двумя точками мне предстояло проехать и по дороге собрать себя в человека с довольным лицом.

— Лечу, — сказал я. — Мороженому передай, чтобы держалось.