Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Петуха мы вскоре увидели: здоровенный, чёрно-рыжий, с зелёным отливом хвоста, он прохаживался по границе сада, как хозяин стройки. Лера немедленно назвала его Германом Аркадьевичем. Я попросил её никогда не сообщать об этом настоящему Герману Аркадьевичу, на что получил ответ, что всё зависит от моего поведения.

Хозяйка пришла ближе к двум — маленькая женщина лет шестидесяти по имени Роза, в цветастом платье и шлёпанцах, с седым пучком и лицом, к которому морщины добавляются только от улыбок. За ней шёл внук-подросток и нёс поднос размером с багажную тележку.

— Ланч, сэр, мадам! — объявила Роза. — Добро пожаловать, наш дом — ваш дом!

На подносе стояли глубокая миска с адобо — тушёным мясом в тёмном блестящем соусе, — гора риса, жареная рыба с надрезами по бокам, плошки с соусами и нарезанное манго. Пахло всё это на всю террасу, и по маслянистым красным разводам на поверхности и по стручкам, плавающим в уксусе, было понятно: специй здесь не жалели ни разу.

Лера посмотрела на эти красные разводы, потом на меня, и я прочитал её мысль раньше Интерфейса: она вспомнила про гастрит — легендарный мой гастрит, отработавший верой и правдой столько застолий.

— Ой, вы знаете, — начала она, привставая, — наверное, нам нельзя острое, у Гены…

Я накрыл её руку своей и улыбнулся Розе самой мирной из своих улыбок.

— Thank you so much, Rosa. This looks wonderful. We are honored that you cooked for us yourself — adobo is the dish we were dreaming about on the plane.

Произношение у меня, замечу без ложной скромности, поставлено: лондонская школа переговоров шлифует его быстро и навсегда. Роза расцвела, всплеснула руками, сказала, что рыбу поймал её зять сегодня утром, что соус в жёлтой плошке для смелых, а в белой — для отдыха от смелости, пожелала нам приятного аппетита и удалилась с внуком, дважды обернувшись помахать.

Лера сидела с приоткрытым ртом. Я положил ей риса.

— Так, — сказала она. — Стоп. Погоди. По порядку. Почему мы взяли острое, если тебе нельзя?

— Потому что отказаться от еды, которую хозяйка приготовила сама и принесла в руках, здесь означает оскорбить дом. Серьёзно оскорбить, Лер. Не как у нас «спасибо, я на диете», а по-настоящему: она готовила для гостей, гости отвергли. Тут такие традиции, гостеприимство — святое. Съем рис с рыбой, смелый соус обойду стороной, и все целы.

— Откуда ты знаешь про традиции?

— Ютуб смотрел. Готовился к поездке.

— Ла-адно. — Она прищурилась, и я понял, что главный вопрос ещё впереди. — А английский? Ген. Вот это вот «уи ар онорд» с оксфордским произношением — это откуда? Ты говорил лучше, чем гид в Дубае!

— Так в школе учил.

— В школе. — Лера отложила вилку. — Я тоже в школе учила. Я могу сказать «зыс из э тейбл» и спросить, как пройти в библиотеку. Причём про библиотеку мне никто ни разу не ответил.

— Значит, у меня была хорошая учительница. Строгая. Ирина Николаевна. Мы её боялись больше директора.

Это даже было правдой — у Гены в памяти нашлась Ирина Николаевна с указкой. Правда, довела она его класс в лучшем случае до «Лондон из зэ кэпитал оф Грэйт Британ». Остальное доложили десять лет переговорных в трёх часовых поясах, но эту часть биографии я по обыкновению оставил за кадром. Лера смотрела на меня секунд пять — я почти слышал, как в её внутренней картотеке заводится новая карточка и ложится к остальным: к утке, которую я разделал по-ресторанному, к Майлзу, к моей памяти на числа и к манере читать договоры по диагонали с закладками в нужных местах.

— Ирина Николаевна, — повторила она наконец. — Хотела бы я пожать ей руку. Ладно, загадочный ты мой. Передай смелый соус. Раз тебе нельзя, отдуваться буду за двоих.

Адобо оказалось выдающимся: мясо разбиралось на волокна от одного взгляда, соус был тёмный, глубокий, с чесноком и лаврушкой, рис впитывал его, как положено рису. Рыба хрустела корочкой и таяла внутри, и я поймал себя на том, что прикидываю, как зятю Розы удаётся такая прожарка на простых углях. Гена-таксист в моей голове предположил, что дело в свежести. Макс, евший рыбу в трёх ресторанах с мишленовскими звёздами, был вынужден согласиться: такой свежести за деньги не купишь, её можно только поймать утром. Смелый соус Лера попробовала на кончике вилки, выпрямилась, выдохнула и налила себе воды, всем своим лицом сообщая, что ни о чём не жалеет.

— Вкусно же, — сказала она сипло, отдышавшись. — Вот что обидно. Вкусно, только есть это могут исключительно местные и пожарные. Манго на десерт примирило её со всем миром окончательно: такого манго, заявила она, в Москве не существует ни за какие деньги, и я был склонен согласиться.

Купаться пошли часам к четырем, когда жара сняла палец с курка.

Пляж под виллой был маленький, метров восемьдесят, и наш собственный по факту: слева его закрывала скала, справа — поваленная пальма, продолжавшая расти лёжа, из чистого упрямства. Песок был не жёлтый и даже не белый — он был цвета топлёного молока, мелкий, как мука, и скрипел под ногами при каждом шаге. У кромки воды он становился плотным и прохладным, и на нём отпечатывались следы всех участников: наши с Лерой и чьи-то трёхпалые, птичьи, деловито уходившие вдоль прибоя.

Вода не встретила нас холодом вообще. Она была температуры тела, и граница между воздухом и морем ощущалась только по плотности: входишь, как в другое агрегатное состояние того же вечера. Первые метров двадцать глубина набиралась нехотя, по щиколотку за шаг, и сквозь воду было видно всё до самого дна — рябь песка, стайки прозрачных мальков, брызгавших врассыпную от наших теней, пятнистый камень, притворявшийся живым, и одинокую морскую звезду шоколадного цвета, к которой Лера немедленно отправилась знакомиться.

Я лёг на спину и раскинул руки.

Небо над бухтой начинало наливаться вечером. Облака стояли высокие, перистые, уже тронутые снизу розовым, скала слева стала золотой, и по её уступам перекликались птицы. Вода держала меня, как ладонь, покачивала, дышала. Где-то очень далеко тарахтела лодка, и звук этот не мешал, как не мешает сверчок. Я лежал и чувствовал, как из меня выходит — медленно, слоями — вся зима. Серый седан у подъезда, ориентировки, пожар, больничный запах, ночные транши, чужие ауры с привкусом металла. Всё это растворялось в тёплой солёной воде, и вода даже не менялась в цвете, ей было не привыкать.

Лера вынырнула рядом, отфыркалась и убрала с лица мокрые волосы.

Закат нам выдали такой, что приветственным его было называть жалко. Солнце садилось за дальний мыс, и последние минут двадцать весь мир работал на него: вода стала сперва медной, потом розовой, следом сиреневой и под самый конец пепельной, причём цвета эти какое-то время существовали одновременно, полосами. Облака над мысом горели снизу малиновым. Даже петух Герман Аркадьевич заткнулся — видимо, и у него имелось чувство прекрасного.

Мы сидели на песке у самой воды, Лера между моих колен, спиной ко мне, и молчали уже минут десять, что для нас двоих был рекорд сезона. Волны доставали до наших ног каждым четвёртым заходом, как будто море работало по своему графику и не собиралось его пересматривать ради туристов. На мокром песке перед нами какая-то птица на длинных ногах занималась своими вечерними делами, поглядывая на нас без всякого уважения.

— Ген, — сказала она наконец. — А ведь это только первый день. У нас таких ещё семь.

— Восемь.

— Точно. — Она запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. — Здорово тут.

Когда от заката осталась одна сиреневая полоса над мысом, мы пошли вдоль воды — просто так, без цели, куда шлось. Отлив обнажил полосу мокрого песка, твёрдого, как беговая дорожка, и по этой полосе бежала своя вечерняя жизнь. Крабы-отшельники тащили свои ракушки во всех направлениях сразу, и Лера присела над одним, самым мелким, уместившимся бы на ногте.

— Смотри, у него домик с перламутром. Однушка, зато у моря.