Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер - Страница 2

Он глотает, и его кадык дергается там, где татуировка брамеи, мотылька «мертвая голова», раскинула свои причудливо узорчатые крылья. Это одна из двух деталей его внешности, которые выглядят хоть сколько-нибудь живыми. Вторая — одинокая серьга в виде черной розы, которую он носит в левом ухе — нарциссическая отсылка к его имени, полагаю. Но эти символы жизни, мотылек и роза, в контрасте с его безэмоциональными глазами и холодностью черт лица, лишь делают его еще больше похожим на труп.

— Почему ты это делаешь, Синклер? Почему ты сделала своей личной миссией быть такой законченной занудой?

Я вскидываю подбородок.

— Ты думаешь, я зануда. Я думаю, что ты скользкий, самодовольный осел. Как бы то ни было, ты нарушаешь правила.

— Правила, — бормочет он, обводя глазами мое лицо. — Не притворяйся, что тебя заботят правила. Тебя заботит контроль. Просто признай это, Синклер. Ты такая скучная, что не узнала бы веселье, даже если бы оно разделась догола и станцевало перед тобой. Это жалко. Ты не можешь веселиться сама, поэтому портишь мое.

Скучная. Жалкая. Эти слова жалят меня, и грудь сжимается. Лишь на долю секунды я чувствую, как лента тени ускользает от пальца. Меньше чем за вдох я привожу дыхание в норму, а руку прячу в складках юбки… но замечаю, как взгляд Принца метнулся к моей руке, а затем снова вверх, к моему лицу.

Мне почти кажется, что он что-то увидел, но выражение его лица ничуть не меняется. Я быстро возвращаю его внимание к спору.

— Поверь мне, Ваше Высочество, есть немногое, что я могла бы сделать, чтобы усугубить твою испорченность.

Студенты хихикают у нас за спиной, и нахмуренность Роуза становится жестокой. Он бросает яблоко на пол, надкушенное наполовину, и я морщусь от этой расточительности.

— Ты должна быть какой-то гениальной личностью, Синклер, но у тебя не хватает ума, если ты думаешь, что можешь так со мной разговаривать.

Он делает еще шаг ближе, наклоняясь, его идеально очерченные губы презрительно кривятся. Затем он приближает рот к моему уху. Я чувствую его холодное дыхание на щеке, ощущаю исходящий от него аромат специй, зимы и яблочного сока. Мурашки бегут по моим рукам, и я сжимаю кулаки в складках юбки.

Голосом, настолько тихим, что слышу только я, он шепчет:

— Тебе следует быть осторожнее. Особенно теперь, когда я знаю, что ты такое. — И затем он выдыхает последнее слово, от которого моя кровь воспламеняется: — Ведьма.

Последние остатки самообладания ускользают из моих пальцев.

Я толкаю его.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Виола! — кто-то выкрикивает мое имя, но я едва слышу это из-за звона в ушах.

Принц Роуз распростерся на полу, глядя на меня в полном шоке, в то время как Ваффлс атакует его штанину, рыча и пуская слюни. Из его носа сочится кровь — доказательство того, что он, по крайней мере, отчасти человек, полагаю. Я должна быть в ужасе от того, что натворила. Но нет. На самом деле, я чувствую себя чертовски хорошо.

Мои костяшки горят там, где они соприкоснулись с его лицом, и я даже не вижу толпу вокруг себя — только яростные глаза Роуза, серебряные и острые, как штыки. Я не слышу криков — только звук собственного колотящегося сердца, пока разминаю пальцы, чувствуя, как мои тени давят на свои границы, глядя, как Принц смотрит на меня снизу вверх.

Чья-то рука сжимает мое плечо, я моргаю, приходя в себя. Зрение проясняется. Тени рассеиваются.

— Ви, ты в порядке?

Я поворачиваюсь: Сериз смотрит на меня, нахмурив брови — смесь ярости и беспокойства, — оглядывая сцену, особенно распростертого на полу принца и мое тяжелое дыхание. Я не удивлена, что она проверяет меня, а не его, хотя именно он лежит на полу. Роуз не завоевал любви ни у кого. Сериз же, наоборот, из тех людей, кто готов пойти на войну ради тех, кто ей дорог. Она может быть довольно вспыльчивой в этом плане.

— Я в порядке, — успокаиваю я ее. Если не успокою, знаю, она сделает что-то гораздо худшее, чем просто ударит принца.

— Что происходит?

Мальчик в очках в тонкой оправе с аккуратно причесанными каштановыми волосами проталкивается сквозь толпу, и меня окатывает волной облегчения — Коул. Он староста и один из немногих, кто не позволяет Роузу творить бесчинства. За исключением того… что я только что ударила Роуза, а значит, теперь я та, кто заслуживает наказания.

Толпа расступается перед ним, и когда Коул переводит взгляд с Принца на меня, я ненавижу то, как, должно быть, выгляжу в его глазах. Я дрожу — во мне нет того холодного спокойствия, к которому я стремлюсь. Я открываю рот, чтобы объясниться, но он перебивает меня.

— Так, — говорит Коул, поворачиваясь к толпе. — Все назад, живо! И пусть кто-нибудь вернет Джонсону его одежду.

Несколько студентов хихикают, пока толпа начинает расходиться.

— Убери его от меня, ты, маленькое чудовище, — рычит Роуз, отпихивая Ваффлса и с трудом поднимаясь на ноги. Он поворачивается ко мне. — Ты…

Коул останавливает его, положив руку на грудь Принца. У меня перехватывает дыхание, когда Роуз замирает, глядя на эту руку. Он поднимает глаза, смертельно медленно.

Коул убирает руку и прочищает горло.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Я ненавижу то, что он раболепствует перед Роузом. В этом-то и проблема. Мы все обязаны ему лишь из-за его фамилии.

Роуз делает то, что хочет. С тем, с кем хочет. Абсолютный засранец.

— Мы в расчете? — огрызается он на Коула.

Коул хмурится и сухо кивает.

Глаза Роуза вспыхивают, глядя на меня, и в них читается обещание — это еще не конец. Он расправляет лацканы своего школьного пиджака и уходит, выпятив грудь. Я испытываю небольшое удовлетворение, видя, как он достает из кармана платок, чтобы остановить кровь из носа. Он проходит двадцать футов, прежде чем Ваффлс бросается за ним в погоню с крошечным, свирепым рыком, и Роуз едва ли не бегом скрывается из Общего зала. Мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

Когда он поворачивается спиной, Сериз показывает Принцу неприличный жест.

— Я правда видел, как ты ударила его, Виола? — спрашивает Коул.

— Он это заслужил, — бормочет Сериз.

Я вздыхаю, поворачиваясь к нему и ненавидя выражение разочарования в его торфяно-зеленых глазах.

— Да, но он издевался над тем парнем.

— Джонсоном?

Мои губы дергаются при этом имени — Святые, я знаю, что мне не должно быть смешно. Коул поднимает брови.

— Прости, — бормочу я.

— Виола. — Его рот сжат от беспокойства. — Я был о тебе лучшего мнения. Драка в Общем зале?

— Я знаю, — говорю я.

— Это была не драка, — вмешивается Сериз.

— Мне придется доложить об этом декану. Ты же понимаешь это, верно? — говорит Коул.

У меня внутри словно камень падает, но я все же говорю:

— Я понимаю.

Челюсть Сериз отпадает.

— Да ладно тебе, Белкемп. Ты же знаешь, как Принц к ней относится. Так что она сорвалась один раз…

Он качает головой.

— Это не оправдание. Ты знаешь, что нельзя опускаться до его уровня. — Он смотрит на меня с искренним сочувствием. — Как это будет выглядеть, если я не доложу о тебе после того, как половина школы видела, как ты ударила Принца? Из всех людей, с кем можно было затеять ссору… — Он на долгий момент замолкает. — Мне жаль. Правда, жаль.

Я киваю, обхватывая себя руками. Коул поднимает руку, словно собираясь положить ее мне на плечо, но затем опускает ее, как будто передумал. И теперь мне холоднее, чем когда-либо.

— Увидимся за ужином. — Он спешит прочь, по-видимому, чтобы сообщить декану, что я напала на члена королевской семьи.

Я смотрю, как уходит Коул — его стройная фигура, аккуратная стрижка каштановых волос. После того, что случилось, как низко я пала в его глазах?

Что за «прекрасный» день вырисовывается.

— Мне кажется, Роуз видел мои тени, — шепчу я Сериз. — Мож… я не уверена. Он назвал меня ведьмой. Вот почему я его ударила. Я была… не знаю. Напугана.

До меня доходит истинный ужас того, что только что произошло. Несколько недель назад наш Король довольно внезапно скончался, и с тех пор Королева, похоже, выражает свою скорбь через возобновившееся рвение в разоблачении и наказании мейг. Предатели! Еретики! Чума разврата! Так называют нас Королева и ее приспешники, разжигая подозрения и натравливая соседа на соседа. Публичные казни, к которым это приводит, — удобное средство отвлечь внимание от проблем, которые, судя по всему, меньше волнуют Корону, вроде тающих запасов продовольствия.