Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 17

За стеной раздался стук посуды, я свернул письмо.

* * *

Ели мы на кухне — точнее, ел я, а она больше смотрела, подперев щёку, и подкладывала. Кухонька была крошечная, но уютная: клеёнка в цветочек, буфет со стеклом, за окном синели сумерки, и на плите доходила гречневая каша с постным маслом, к которой полагались хлеб, крепкий чай с колотым сахаром и — «ты кровь потерял, не спорь» — стопка красного вина, откуда-то из кремлёвских, видно, пайков. Я ел так, что самому было стыдно, а ей, кажется, наоборот — она чуть оттаяла, глядя, и даже раз улыбнулась, когда я попросил добавки. Улыбка у неё была прямо как у Моны Лизы.

На стене бормотала радиоточка — чёрная тарелка репродуктора. Марш, потом что-то про уголь и встречный план, соц. соревнования, потом снова бравурная музыка. Мы почти перестали её слышать.

И тут марш оборвался, и другой голос — дикторский, ровный, с расстановкой — произнёс:

«Внимание. Управлением рабоче-крестьянской милиции города Москвы разыскивается гражданин, который может быть свидетелем серьёзного происшествия. Приметы: на вид восемнадцати-двадцати лет, рост средний, телосложение худощавое, волосы тёмные, был одет в овчинный полушубок со следами повреждений, вязаную шапку. Всех, кому известно местонахождение данного гражданина, просят сообщить в ближайшее отделение милиции или постовому. Повторяем…»

Ложка звякнула о тарелку. Моя.

«Свидетель серьёзного происшествия». Красиво работают. Не «опасный преступник», не «враг» — свидетель: чтобы каждая бабка у подъезда, каждый дворник, каждый добрый гражданин сдавал меня с чистой совестью, помогая, а не донося. Меня искали под легендой — как я прятался под легендой. Симметрично. По-честному, можно сказать.

Я поднял глаза. Ольга смотрела на меня — прямо, не мигая, и лицо у неё было белое. Полушубок со следами повреждений висел у неё в прихожей. Худощавый, тёмные волосы, восемнадцать-двадцать — сидело за её столом и держало её ложку.

Секунда тянулась год.

— Вот так они и ищут, — сказал я тихо, пожимая плечами. — Под легендой о свидетеле. Понимаешь?

Она молчала. Долго. Потом встала, подошла к репродуктору — и повернула регулятор. Тарелка смолкла на полуслове.

— Доедай, — сказала она ровно. — И спать. Тебе нужен покой!

Она постелила мне на том же диване — простыня пахла свежестью, — задёрнула штору, переставила графин с водой поближе. Всё это молча, точными движениями, не глядя мне в глаза. Потом надела пальто, серый платок — преобразившись из домашней в строгую, казённую, — и уже в дверях сказала, не оборачиваясь:

— Мне на суточное дежурство. Еда на кухне, воду я поставила. Из квартиры — ни шагу, к окнам не подходить. — Пауза. — Виктор Степанович.

И вышла. Щёлкнул замок — снаружи, на два оборота.

Я лежал в темноте чужой тёплой квартиры, слушал, как затихают её шаги на лестнице, и думал об одном. Только об одном.

Она заперла меня — от чужих или для своих? Сейчас она спустится, выйдет в морозную ночь, дойдёт до угла — а на углу пост, я сам его видел, — и ей достаточно четырёх слов. «Он у меня дома». Всё. Наряд, чёрный ход, никаких перестрелок — бери тёпленького, сонного.

Сдаст или не сдаст?

Я перебирал всё: как она вытаскивала волокна из раны — не сдаст; как побелела под радио — сдаст; как выключила репродуктор — не сдаст; как заперла на два оборота — …

С этим я и начал засыпать. Здоровье: 3. Регенерация: ускорена. А вот шкала «доверие Ольги» в моём интерфейсе не значилась. Самая нужная шкала — и её не было.

* * *

Сутки без неё я провёл как образцовый арестант: ел, спал, поправлялся.

Здоровье ползло вверх — 3… к вечеру 4, — рана дёргала всё реже, жар спал. Можно было изучить квартиру.

Одна комната, но какая: высоченный потолок с лепниной по кругу — наследство доходного дома, — и всё жильё выстроено вокруг пианино. Оно стояло у глухой стены, чёрное, старое, с латунными подсвечниками на передней панели и потёртостью на крышке слева — там, где её тысячи раз открывала одна и та же рука. «Беккеръ», с твёрдым знаком, дореволюционное. На пюпитре — раскрытые ноты, Шопен, ноктюрны, и поверх типографских значков — карандашные пометки, торопливые, явно профессиональные. Я тронул клавишу — тихонько, одним пальцем. Звук вышел глубокий, живой.

Остальное было скромно до аскетизма, и оттого каждая личная вещь кричала. Этажерка: медицинские учебники, подшивка «Терапевтического архива», Пушкин, Чехов — и зачитанный до бахромы Грин, «Алые паруса», с трамвайным билетом вместо закладки. Узкая кровать, застеленная по-больничному ровно. Комод, на нём — фотография в простой деревянной рамке: молодой парень в кожаном лётном шлеме, сдвинутом на затылок, смеётся у крыла биплана, весь — солнце, ветер и бессмертие. Строев П. Н., надо полагать. Погибший муж. Рядом с рамкой — мужские часы на потёртом ремешке. Я взял их — стрелки стояли. Не завод кончился: стекло было в мелкой сеточке трещин, и время под ним остановилось на без четверти четыре. Я понял, что держу в руках, — и осторожно, как гранату, поставил часы обратно.

Пианино с Шопеном, Грин с алыми парусами, разбитые часы лётчика. Вся она была в этих трёх вещах — женщина, которая ждала, что за ней приплывут, дождалась, а потом все уплыло. Мне стало тесно в груди, и я пошёл на кухню — помыть посуду.

* * *

Ольга вернулась на следующий вечер — я услышал два оборота замка и на всякий случай положил руку на ТТ. Его я забрал с комода еще вчера, даже сумел разрядить и почистить какой-то тряпкой с кухни.

Она вошла, и я сразу понял: что-то случилось. Лицо было как у человека, который сутки просидел в комнате, где очень плохо пахнет, и старался не подавать виду.

Ольга молча сняла пальто, прошла, вымыла руки, села напротив меня на кухне. Посмотрела — впервые за всё время не как врач на больного и не как женщина на подозрительного гостя. Как соучастник на соучастника. Я прямо всем нутром почувствовал, что надо выпить. По сотке. Но увы, в квартире Ольги кроме початой бутылки красного вина ничего не было. Ладно, сойдет и грузинское.

Я сходил, достал бокалы из серванта, разлил.

— Быстро ты тут освоился.

— Что случилось?

— Расскажи мне ещё раз, — сказала она тихо. — Про заговор. Только теперь — правду. Всю, которую можешь. У меня подругу арестовали сегодня. Врача общей практики.

Я обалдел.

— Как ее зовут?

— Вера Холодкова.

Прямо ии запрашивай, что отвечать… Так он трудодней спишет. А у меня и так их мало!

— А за что арестовали?

— Кто бы нам что объяснял. Пришли ваши в форме, вызвали главврача, переговорили с ним и потом ее увели.

— И все?

— И все

Ольга пригубила вино, а у меня система запушила выпадающее сообщение:

ВНИМАНИЕ! ВАМ ПРЕДЛАГАЕТСЯ КВЕСТ «ВЫПАСТЬ ИЗ КЛУБКА». ПОМОГИТЕ ОЛЬГЕ ИЗБЕЖАТЬ АРЕСТА. НАГРАДА ВАРИАТИВНА. ПРИНИМАЕТЕ? ДА/НЕТ

Конечно, да. Даже не сомневаюсь.

Новый пуш, теперь уже информационный.

Анализ угрозы. Событие: арест Холодковой В., ЛСУК. Основание (текущая фаза дела): «распространение злостных провокационных слухов» — разговоры об обстоятельствах смерти Н. С. Аллилуевой.

Прогноз по делу «Клубок»: в течение 2–3 недель следствие переквалифицирует базу дела. Формула перехода: «распространение клеветнической информации могло создавать террористические намерения». Сплетни, которыми обменивались сотрудники ЛСУКа, станут эпизодами подготовки террора. Репрессивная машина набирает ход, из короткого дела, связанного с доносом о заговоре, следствие, пытаясь повысить собственную значимость в глазах Сталина, оправдаться за провалы, начинает массово фабриковать обвинения по другим статьям.

Исход для объекта «О. Строева»: показания Холодковой о передаче слухов Строевой — вероятность фиксации в протоколе: высокая. Вызов Строевой на допрос свидетелем — вероятность: высокая, горизонт: два дня. После допроса статус свидетеля может быть переквалифицирован в обвиняемую и сразу арестована. Адвокат на следствие не допускается. Вы — единственная надежда объекта!