Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 17

Веди себя нормально. Не показывай, что что-то не так.

Идрис издает горький смешок.

— Даже когда твоя жизнь летит к чертям, ты всё равно умудряешься держать лицо. Вот за что они тебя любят. У Одессы тоже был этот дар, помнишь? Способность обводить людей вокруг пальца.

Глаза жжет от слез. Прошел год с тех пор, как дочь Идриса шагнула с дворцового балкона.

— Я показываю им, что нам не всё равно, — отвечаю. — Мог бы и сам попробовать как-нибудь. Разве твоя дочь не хотела бы этого?

Его губы сжимаются.

— Ты не знаешь, каково это — пережить собственного ребенка и лгать о ее смерти. Так что избавь меня от обвинений и осуждения. Я сделал более чем достаточно. Может, тебе следовало делать меньше.

— Я никогда не просила их любви.

Между нами воцаряется молчание, прерываемое грохотом колес и криками снаружи. Затем Идрис вздыхает.

— Вот по какому краю мы ходим, да? Не дай им ничего — они тебя возненавидят. Дай всё — и они тебя уничтожат. В любом случае, мы истекаем кровью. Самое большее, на что можем надеяться, — порез, который убьет быстро.

Он тянется и похлопывает по моему колену. Будто этим неуклюжим касанием можно вместить широту и глубину того, что остается невысказанным. Все те пустоты, оставленные мертвыми.

Наш возница останавливает лошадей у подножия храма. Идрис вылезает и берет меня за руку, практически волоча внутрь. Еще слишком рано для начала подношений, и внутреннее святилище пусто. Единственные звуки — хрип моих выдохов, беспорядочный стук пульса, эхо наших шагов.

— Просто дыши, — бормочет Идрис.

Он ведет меня по коридору, и мы ныряем в низкий дверной проем, — тесную комнату, загроможденную старыми книгами и креслами с «крыльями». Пространство без окон, освещенное лишь оплывающими свечами. Главный Оракул читает за столом, лицо скрыто черной вуалью.

— Этой девушке не рады в храме, — произносит она, захлопывая книгу. Ее вуаль колышется от возмущенного вздоха. — Убирайтесь.

Идрис стискивает мою руку крепче, словно пытаясь удержать от побега.

— Я твой император. Когда отдаю приказ, ты его исполняешь. Хочу, чтобы ты связалась с Алексиосом по поводу метки моей племянницы.

Ни единого движения со стороны Оракула.

— Садись, — не понимаю, к кому она обращается, пока Оракул не сгибает палец в мою сторону. — Сюда. Сейчас.

Я опускаюсь в кресло.

Оракул хватает мое запястье и рывком придвигает руку ближе. Цепенею, глядя, как она обводит пальцем уродливую зарубку, рассекающую метку Алексиоса пополам. Изучает работу своего бога.

А затем чувствую это — чужое присутствие, вползающее в разум. Оракул. Она крушит мои хлипкие ментальные стены, словно их нет вовсе.

Вспыхивают воспоминания: дитя, просившее моего благословения, толпы у дворцовых ворот, дары, что они бросали мне под ноги вместо посещения храма. Повторяющиеся песнопения, рев крови в ушах. Удушающий. Голодный. Все эти голоса, зовущие мое имя. Затем…

Пустота. Снова одна в собственной голове, связь оборвана.

Оракул издает задумчивое, протяжное мычание. Вероятно, говорит с Алексиосом. Выясняет, насколько я теперь для него никчемна.

— Ну? — Идрис выбивает пальцами дробь по бедру. — Это можно исправить?

Она качает головой.

— Нет. Если Вечный Алексиос вынес решение, его не переубедить. Судьба вашей племянницы была предрешена в тот миг, когда толпы решили, что Принцесса Крови достойнее их почитания. Ее жизнь принадлежит Богу. Всегда принадлежала.

От ее слов перехватывает дыхание. Я брошена божеством, которое должно было оберегать меня. Божеством, которому мой род служил поколениями. Божеством, ради которого истекала кровью и умирала. И так это знала, конечно. Но услышать от Оракула — совсем другое дело.

— Должно же быть хоть что-то, — Идрис меряет комнату шагами. — Подношение. Жертва. Скажи ему назначить цену.

Оракул ударяет ладонью по столу, звеня подсвечниками.

— Я тебе не придворная девка и не одна из твоих лизоблюдов-лордов, так что не смей приказывать. Я Главный Оракул Хеллевига. Мой род восходит к Вечному, что ходил по мирам прежде, чем Алексиос сделал первый вдох.

— Ее убийство дестабилизирует город, — говорит дядя, проводя пальцами по волосам. — Люди обожают ее — они взбунтуются!

— Боги устают от империй, — Оракул пожимает плечами. — Они возвышаются и рушатся. Алексиос будет жить и после того, как ваша жалкая империя обратится в прах и забвение.

Я не могу дышать. Легкие отказываются работать. Едва разбираю их слова за грохотом собственного сердца.

Идрис останавливается, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Бог примет смерть Бриони как возмездие? — спрашивает он Оракула, не сводя с меня глаз. — Поклянись.

— О, я уверена, он не просто примет ее. Возможно, даже вознаградит тебя за такое проявление преданности. Вонзи в нее нож, и он измерит твою веру количеством пролитой крови.

Нет. Нет, нет, нет.

Правда камнем оседает внутри. Сделка Волка, обещанный мне конец — всё будет отнято, дядя убьет меня. Он не сумеет сделать это безболезненно, не сумеет сделать быстро.

Что-то дикое мечется в груди, колотя по ребрам. Нужно бежать. Сейчас.

Вскакиваю с кресла и бросаюсь вон из комнаты.

— Бриони!

Туфли скользят, пока мчусь по извилистым коридорам. Понятия не имею, куда бегу — просто прочь, прочь, прочь…

Впереди открывается святилище, и я, споткнувшись, влетаю внутрь, колени ударяются о мраморный пол, когда меня выворачивает. Извергаю содержимое желудка за алтарем.

За спиной раздаются шаги. Идрис вздергивает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу.

— Закончила истерику?

Я вырываюсь из его хватки.

— Не трогай меня.

— Думаешь, побег что-то изменит?

— Отпусти.

— Да твою же мать.

Он толкает меня. Врезаюсь в алтарный камень и падаю, череп с глухим стуком бьется об пол. Боль взрывается за глазами — ослепительная, злая.

— Черт, — бормочет он. — Глянь, до чего ты меня довела, — его голос доносится словно издалека, пока руки подхватывают меня. — Почему ты никогда не можешь облегчить дело? Вечно сопротивляешься. Создаешь проблемы.

Он поднимает меня, голова безвольно клонится к его груди, пока дядя несет меня.

Должно быть, я теряю сознание, потому что когда открываю глаза снова, мы в карете, и она движется. Голова раскалывается. Касаюсь виска, пальцы окрашивает красным.

— Куда… — язык кажется разбухшим. Моргаю, пытаясь прогнать тьму, застилающую зрение. — Мы едем во дворец?

Идрис отвечает не сразу, взгляд устремлен куда-то вдаль. Когда он наконец говорит, голос ровный. Холодный.

— Мы едем на Дуэхавн.

Четыре коротких слова, что удушающей петлей затягиваются вокруг горла.

Хребет Дуэхавн — кривая кость из камня и снега, место, где природа обнажила свою дикую, первобытную суть. На высоких склонах всё замерло. Тишина. Пики мерцают в послеполуденном свете, низкое солнце цепляется за ледяные утесы. Ни единого зеленого островка, который мог бы смягчить эти суровые грани. Ничего живого, ничего цветущего. То самое место, где всему приходит конец.

Подобающие декорации для того, что грядет.

Прижимаюсь лбом к окну. Может, если закрою глаза, всё это растает и окажется очередным кошмаром воскрешения, вытянутым из ила памяти и пережитых травм. Чем-то, что я нафантазировала, ударившись головой о храмовый пол. Но порез перестал кровоточить полчаса назад, и теперь я совершенно точно проснулась.

Кончики пальцев нащупывают сгиб локтя, обводят выпуклые линии, высеченные на коже.

Один. Дыши.

Два. Чувствую бархатное сиденье под собой. Слышу грохот колес.

Три. Мое имя — Бриони Девалиант.

Четыре. Я на хребте Дуэхавн, и мой дядя собирается убить меня.

Пять. Это явь.

Всё еще здесь. Всё еще качусь навстречу собственной смерти.