Чужие степи - часть двенадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 2

Аня, когда увидела его в первый раз после нашего возвращения, почему-то расплакалась. Стояла, прижав ладони к щекам, и слёзы текли сами собой. Я не особо понял такого проявления чувств, но расспрашивать не стал. Позже заметил, как она гладит его по голове, а он, громадина, замирает и тихо гудит, подрагивая маленькими рожками-антеннами. Такое появилось ощущение, что не только он воспринимает её как мать, но и она его — пусть не как сына, но как любимого питомца. На мой взгляд, это было не совсем нормально, но, возможно, сказывались последствия влияния ковчега.

Я ещё отпил пива, убедился, что подкидывать пока не надо, и вышел наружу, в летние сумерки. Подойдя к Володеньке, остановился рядом. Он приоткрыл один глаз — жёлтый, немигающий — и уставился на меня.

В затылке тут же зашебуршилось, и перед глазами возник образ: большой таз, наполненный чем-то густым, парящим, с плавающими кусками рыбы и кружочками моркови. Похлёбка. Уха, если точнее. Аня уже дважды варила ему что-то вроде ухи — самое доступное из того, что было под рукой, — но он никак не мог наесться.

Я хмыкнул, сделал ещё глоток.

— Нету у меня рыбы, — сказал я вслух. — Пива хочешь?

В голове тут же спроецировалось любопытство. Образ-ощущение: приоткрытая дверь в незнакомое. И следом — намек-указ, мягкий, но отчётливый: «Лей в таз. Попробую».

Я допил бутылку, взял следующую и не открывая подошёл к его миске-тазу, что валялся у крыльца. Покосился на Володеньку. Он уже открыл второй глаз и с интересом следил за мной.

— Пиво в таз, — пробормотал я. — Ну-ну.

Свинтил пробку и вылил всю бутылку в таз. Пена запенилась, зашипела, оседая мокрой шапкой. Володенька потянулся мордой, принюхался шумно, с присвистом. Потом длинный язык выскользнул из пасти, макнулся в пену, замер. Я ждал.

Миг — и в голову пришёл новый образ: вкус. Непривычный, странный, горьковато-сладкий, с пузырьками, которые лопаются на языке. Володенька замер, переваривая ощущение. Потом издал низкий, утробный гул и вылакал всё до дна. Таз загремел, подпрыгнул на траве.

Я усмехнулся, взял ещё бутылку.

— Понравилось, значит.

В ответ пришёл тёплый, сытый импульс. Почти благодарность. Я вылил вторую, и он так же жадно её выхлебал. Пена осталась у него на подбородке, и он смешно облизывался, пытаясь её собрать.

Я присел на порог, прислонившись спиной к тёплому косяку. Володенька удовлетворённо вздохнул и снова закрыл глаза. Вечер накрывал двор, ползла прохлада и я сделал глоток из третьей бутылки, думая, что, кажется, завёл себе самого большого в мире собутыльника.

Послышался шум двигателя. Сначала далёкий, как комариный звон, он нарастал, и вскоре почти над самой крышей пронёсся «Фоккер». Знакомый биплан с тряпичными крыльями, расчалками и открытой кабиной. Я проводил его взглядом: низко, над рекой, он заложил вираж, блеснув на солнце остеклением, и ушёл куда-то к аэродрому.

Кто сидел за штурвалом, я не знал, но мог предположить — кто-то из нестеровских лётчиков. Всего бипланов уцелело два — остальных немцы посбивали. Но Твердохлебов говорил, что вскоре подойдёт ещё партия с авианосца, те, что после ремонта. Я в подробности не вдавался, слышал краем уха, что три машины вроде почти готовы. Смешная, конечно, авиация — фанера, перкаль и мотор в полторы сотни лошадей. Но летает.

Я отхлебнул пива и с сожалением подумал о «Чинуке». Вот где техника. Мощь, надёжность, два двигателя, способных вытащить из любой задницы. Жаль, что пришлось бросить. Пока мы сидели в том сером мире у костра, я прикидывал, как протащить его сюда. Технически — вполне возможно. По воздуху, конечно, нет. Но волоком, на буксире, зацепив тросом за какой-то тягач, — почему бы и нет? Разобрать лопасти, закрепить на платформе, и тащить через аномалию, пока она стабильна. Жаль, что теперь уже не проверить. «Чинук» остался там. Может, его уже нашли корпораты. А может, так и стоит на пустыре, заметённый снегом, и ждёт, пока кто-то повернёт ключ в замке зажигания.

Я вздохнул, сделал ещё глоток и посмотрел на Володеньку. Тот дремал, разомлев от пива и тепла. Ему не было дела до самолётов, вертолётов и прочей техники. Он был выше всего этого, или скорее, «вне» этого.

Мысли сами собой перетекли к снайперу. Я напряг память, пытаясь выудить имя, — и не смог. А ведь должен знать. Мы ведь столько таскали его, даже общались вроде. Но как зовут? Не помню.

Угрызения совести не мучили. Я понимал: в той ситуации иного выхода не было. Машина перевернулась, танк бил прямой наводкой, дым застилал глаза. Мы бежали, и про него просто никто не вспомнил. Здесь нет ничьей вины. Так бывает.

А вот хитин на шее — это другое. Это повод задуматься. Я видел его ясно: чёрный, блестящий, он пробивался из кожи, как гриб из коры, и полз пластинами к плечу. Откуда? Почему? Подарок ковчега на прощание? Или другая сторона спрятанного в моей крови кода? Я не находил ответа. Перебирал варианты, отбрасывал один за другим, и снова возвращался к тому же: не знаю.

Отхлебнув ещё пива, переключился на болотного деда, ротмистра и молодого. Они всё-таки уснули — прошлой ночью, не сговариваясь, просто вырубились от усталости. Я ждал, что они исчезнут. Что их затянет обратно в болотный мир, едва они закроют глаза. Но они проснулись здесь. И это радовало, ибо это был ещё один признак «мертвости» ковчега. Ещё одно подтверждение, что всё кончилось.

Я попытался вспомнить, как зовут молодого. Напряг память, но ничего не вспоминалось. То ли я и не знал никогда, то ли знал, но забыл. В последнее время с памятью у меня стало совсем туго, особенно после эпопеи с вынужденным администраторством.

Я допил бутылку, поставил её на лавку и поднялся. Володенька дёрнул ухом, но не проснулся. Я зашёл в предбанник, подхватив охапку берёзовых чурок. Присев у печи, открыл дверцу, подбросил три полена, поправил кочергой, закрыл. Печь благодарно загудела, принимая новую пищу.

Заглянул в баню. Термометр висел на стене, старый, с треснувшим стеклом. Я прищурился, вглядываясь в красную полоску. Восемьдесят. Ещё немного — и можно идти. Света в бане не было, только то, что просачивалось сквозь маленькое окошко под потолком.

Неприятно, да. Я успел уже заново привыкнуть к комфорту, но так сейчас у всех. Немцы разбомбили всё, что мы строили, — словно специально целились. Гидроэлектростанцию на реке разнесли прямым попаданием, трансформаторы часть сгорели, часть серьёзно посекло осколками. Теперь вечерами жгли керосиновые лампы, свечи, лучину, кто что нашёл.

Выйдя обратно в предбанник, я сел на лавку, снова погружаясь в нерадостные мысли.

Без электричества тоскливо. И иного выхода, кроме как тащить оборудование из мира «Пятёрочки», просто нет. Да, они будут фонить радиацией. Да, это проблема. Но их можно поставить подальше от жилья, за рекой даже. А иначе как? Никак.

Я отхлебнул ещё и стал думать, как и когда начать «трофеить» этот мир.

Первое — разведка. Своими силами, узким кругом тех, кто не реагирует на радиацию. Я, Олег, дядя Саша, может, ещё пара человек. Заходим, осматриваемся, наносим на карту. Я теперь чувствую, где можно открыть портал, — значит, не надо тащить грузы через полконтинента. Открыл проход прямо рядом с трофеем, загрузился, ушёл.

Второе — рабочая сила. Пленные немцы. Больше тысячи человек сидят без дела в лагере за станицей. Пусть работают. Я не чувствовал никаких угрызений. Они пришли сюда убивать — и почти преуспели. Теперь пусть таскают. Охрану выставить, кормить по норме, и вперёд. Трансформаторы, генераторы, кабель, инструменты, машины, станки, запчасти — всё, что там уцелело. А уцелело много.

Я прикинул логистику. Разведка — дня три. Потом ещё пара дней на подготовку. Если баржи вернутся с топливом, можно будет задействовать технику. Если нет — придётся обходиться мускульной силой. Но это тоже вариант. Главное — начать.

Закурив, я выпустил дым в потолок. План вырисовывался сырой, но рабочий.

О глобальном я не думал. О судьбе станицы — тоже, в том смысле, в каком думают правители или стратеги. Моя задача, как я сам для себя решил, сводилась к одному: обеспечить сбор трофеев, пока реальности не разошлись окончательно. Выжать из ситуации максимум. Наполнить склады, запустить электростанцию, вернуть людям свет и тепло.