Улыбка мертвеца (СИ) - Посняков Андрей - Страница 7

Он нагнулся, поднял его, поднёс к глазам. И замер.

— Что там? — спросил Березин, подходя ближе.

Петров не сразу ответил. Он вертел стебелёк в пальцах, рассматривая листья, цвет, форму. Внутри у него всё похолодело.

— Белена, — тихо сказал он наконец. — Hyoscyamus niger. Сильнейший галлюциноген, между прочим. В больших дозах — смерть. В малых — бред, сновидения, эйфория.

Березин присвистнул.

— Белена? У Ненилы? Да быть не может. Она травница опытная, знает, что ядовито, а что нет. Зачем ей белена?

— Не знаю, — медленно произнёс Петров, всё ещё глядя на стебелёк. — Не знаю, Николай Иванович. Но это очень интересный вопрос.

Он спрятал травинку в портфель, в отделение для бумаг, бережно, как улику. В голове его уже выстраивалась новая версия. Белена. Галлюцинации. Счастливые сны. А потом — смерть.

— Вы думаете… — начал Березин и запнулся.

— Я пока ничего не думаю, — жёстко оборвал его Петров. — Слишком мало данных. Но проверить это стоит.

Они пошли дальше, к дому сестры Ковалёва. Петров молчал, погружённый в свои мысли. Березин тоже молчал, только искоса поглядывал на московского гостя.

В голове выстраивалась уже новая версия, обрастала деталями. Старуха-знахарка, которая собирает травы. Которая агрессивно встречает чужака, явно недовольная что суют нос в ее дела. У которой находится белена. Она лечит детей, к ней ходят бабы. А если она не только лечит? Если она кому-то помогает уйти? Или если её травы попадают не в те руки?

И главное — Березин. Березин сказал, что она ему помогает. Что она «полезная». Что он её не гонит. Значит, они связаны. Значит…

Петров тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Березин производил впечатление честного, уставшего, но искреннего врача. Он сам бил тревогу, он сам вызвал Москву. Зачем ему травить людей?

Но мысль уже засела. Слишком удобно: местный доктор, который знает всех, и местная знахарка с ядовитыми травами. И смерти, которые никто не может объяснить.

— Пришли, — сказал Березин, останавливаясь у невысокого деревянного дома с резными наличниками. — Здесь живёт сестра Ковалёва, Варвара Ильинична. Вдова, одинокая, с братом жила. Брат умер — одна осталась.

Петров кивнул, пряча свои подозрения глубоко внутрь. Сначала — факты. Потом — выводы.

Они постучали в калитку.

Варвары Ильиничны не оказалось дома. Соседка, подслеповатая старуха, выглянувшая из-за забора, сообщила, что та «ушла на базар с утра, а после, может, к подруге завернёт, когда вернётся — бог весть». Ждать на скамейке под моросящим дождём не имело смысла.

Иван Павлович постоял минуту, глядя на запертую калитку, на занавешенные окна, на мокрый палисадник с увядшими астрами. Дом казался пустым, сиротливым, брошенным — как и его хозяйка, оставшаяся одна после смерти брата. Где-то внутри, за этими стенами, хранились ответы. Или хотя бы намёки на них. Но дверь была закрыта, а стучаться и ждать под дождём было бессмысленно.

— Вернёмся позже, — решил Иван Павлович. — А пока, Николай Иванович, мне нужно в больницу. В вашу лабораторию, если она у вас есть.

— Лаборатория? — Березин усмехнулся, поправляя на плечах намокшее пальто. — Громко сказано, Иван Павлович. Так, комнатушка с парой микроскопов да набором реактивов. Для самого простого анализа. Для сложных исследований — увы, не оборудованы. А что вы хотите исследовать?

Иван Павлович похлопал по портфелю, где в отделении для бумаг лежала та самая травинка, оброненная старухой Ненилой. Маленький, невзрачный стебелёк с перистыми листьями и желтоватыми цветочками. Но в нём, возможно, скрывалась разгадка. Или очередной ложный след.

— Вот это, — сказал он, не раскрывая портфеля. — Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно — офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь — что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли тревога.

— Думаете, это оно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. — Думаете, их травили?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость — та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. — Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены — у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет — будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко — там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

— Идёмте, — сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно — туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным — видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп — немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним — банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин — эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, — то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

— Вот наше хозяйство, — Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. — Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы — конечно, смех один. Но для нашего города — сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.