Улыбка мертвеца (СИ) - Посняков Андрей - Страница 2

Паром — плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами — медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.

Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег — кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал — тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза — каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке — может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь — заставило его подойти.

— Простите, — тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. — Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи — работяга, каких война и смута превратили в тень.

— Какая уж тут помощь, барин, — глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. — Никто не поможет.

— Я доктор, — мягко сказал Иван Павлович. — Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

— Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.

— Жена у меня померла, — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. — Третьего дня. Болела долго. — Он снова всхлипнул. — Тридцать лет вместе прожили, господин доктор. Троих детей вырастили. Внуков нянчили. А она взяла и ушла.

— Как звали вашу жену? — спросил тихо Иван Павлович.

— Анной. Аннушкой я её звал. Красивая была, добрая. — Мужик вытер глаза, посмотрел на Петрова с какой-то странной, отчаянной надеждой. — А вы, господин доктор, из Москвы, поди? Не здешний. Говорите чем поможеть можете. А уже ничем. Спасти… А мою Аннушку уже не спасёте. И меня спасать не надо. Мне без неё… — Он махнул рукой, не договорив.

— Как вас зовут? — спросил Петров.

— Егором. Егор Кузьмич Смирнов. Столяр я. Вон, в Заречье живу, на Покровской улице.

Паром ткнулся в берег. Люди зашевелились, заторопились к сходням. Егор Кузьмич поправил кепку, кивнул Петрову на прощание и, не оглядываясь, побрёл в толпу, сгорбленный, потерянный, невидящий.

Иван Павлович посмотрел ему вслед.

Он сошёл на берег.

Город лежал на высоком волжском берегу, и от пристани к нему вела длинная деревянная лестница, местами подгнившая и шаткая. Иван Павлович вдохнул свежий речной воздух с примесью дыма, рыбы и дегтя. Солнце уже клонилось к закату, золотя купола собора и верхушки тополей.

Город открывался перед ним неспешно, как старая фотография из семейного альбома. Широкие купеческие улицы с каменными особняками в два этажа, где когда-то жили хлебные торговцы и пароходчики, теперь стояли наполовину пустыми, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Революция и здесь прошлась своим пыльным веником. Но жизнь теплилась — внизу, на базаре шумела толпа, извозчики покрикивали на лошадей.

Иван Павлович нанял пролётку до гостиницы. Возница, пожилой мужик с седой бородой и хитроватым прищуром, окинул пассажира цепким взглядом, оценивая — кто таков, свой или залётный.

— В «Славянский» подкину, барин? Или в «Коммерческое подворье»? — спросил он, трогая вожжи.

— А что лучше?

— «Славянский» чище, но нынче там военный постой. А в «Коммерческом» тихо, купцы раньше останавливались. Нонеча — командировочные больше.

— Вези в «Коммерческое».

Пролётка покатила по булыжной мостовой, подпрыгивая на выбоинах. Город жил своей неспешной, провинциальной жизнью. Лавки торговали вяло, у пивной толпился народ, на углу двое беспризорников грызлись из-за краюхи хлеба. Женщина в платке тащила за руку упирающегося мальчишку. Обычный вечер обычного города, каких теперь сотни по России.

«Коммерческое подворье» оказалось двухэтажным зданием из красного кирпича с вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы старой орфографии. Внутри пахло воском, мастикой и ещё чем-то неуловимо дореволюционным — может быть, теми самыми купцами, что когда-то останавливались здесь с чаями и икрой.

Портье, сухой старичок в клетчатом жилете поверх косоворотки, принял командировочное удостоверение с таким видом, будто ему ежедневно предъявляли документы из Наркомздрава.

— Номер люкс, Иван Павлович? Или попроще?

— Попроще. На сколько дней — не знаю.

— Тогда двенадцатый. Окна во двор, тихо. Чисто, бельё свежее, сам проверял. — Старичок протянул ключ на тяжёлой латунной бляшке. — Ужинать будете? Столовая на первом этаже. Кормят простенько, но сытно. Щи, каша, чай.

— Буду, спасибо.

Номер оказался небольшим, но опрятным. Высокая кровать с панцирной сеткой, пузатый комод, накрытый салфеткой с вышивкой, умывальник в углу и окно, выходящее в тихий двор, заросший сиренью. На стене — пожелтевшая литография с видом Крыма, на подоконнике — горшок с геранью. Всё дышало той уютной, уходящей в прошлое дореволюционной основательностью, от которой веяло и грустью, и покоем.

Иван Павлович бросил портфель на кровать, подошёл к окну, распахнул створки. В комнату ворвался вечерний воздух — прохладный, влажный, пахнущий рекой и увядающими травами. Где-то вдалеке загудел пароход. Город готовился ко сну.

Он постоял у окна, вслушиваясь в тишину. Восемь смертей за два месяца. Восемь человек, умерших во сне с блаженными улыбками. Местные врачи пишут «невыясненная этиология». Семашко боится эпидемии. А что, если это не эпидемия? Что, если в этом тихом, уютном, пахнущем геранью городе происходит нечто, чего никто не понимает?

Завтра он встретится с доктором Березиным. Завтра начнёт разбираться. А сегодня — только тишина, вечерняя Волга и предчувствие, что эта командировка станет особенной.

Иван Павлович закрыл окно, снял пиджак, повесил на спинку стула и вышел в коридор — искать столовую. В животе урчало, а впереди была ночь в незнакомом городе, полном неразгаданных смертей.

Старичок-портье оказался прав — кормили просто, но сытно. Щи оказались наваристыми, каша гречневая — с маслом, чай — крепкий, заварка явно не из желудей. После ужина Иван Павлович вернулся в номер, разобрал портфель, разложил бумаги. На отдельном листе выписал всё, что знал о восьми умерших: имена, возраст, профессии, даты смерти. Учитель. Офицер. Торговец. Жена инженера. Священник. Ещё трое — мещане, люди без особых примет.

Ничего общего. Или почти ничего. Все — люди среднего возраста. Все — местные, коренные. Все — умерли во сне.

Он отложил лист, лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, догадок, предположений. Слишком мало данных. Слишком много вопросов. Но одно он знал точно: завтрашний день будет долгим.

За окном совсем стемнело. В городе зажигались редкие огни. Где-то залаяла собака, донёсся пьяный смех, потом всё стихло. Спасск-на-Волге погружался в сон.

Иван Павлович закрыл глаза. Он ещё не знал, что кто-то в этом городе уснет сегодня навсегда. И что завтра ему предстоит увидеть то, от чего у него похолодеет кровь.

Утро в Спасске-на-Волге выдалось серым, но тихим. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя мокрые крыши, лужи на булыжной мостовой и тяжёлый, влажный воздух, пахнущий рекой и прелыми листьями.