Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП) - Харк Брайони - Страница 8

И думаю о принцессе.

Я должен думать о короле. О том, как до него добраться. Как оказаться достаточно близко, чтобы ударить в тот момент, когда он потеряет бдительность. Должен прокручивать возможные варианты, изучать пути отхода, запоминать, у каких слуг есть ключи и какие коридоры остаются без присмотра.

Это моя работа.

Вместо этого я думаю о том, как дрогнули её чувственные губы перед улыбкой. О той почти незаметной заминке, будто она изо всех сил пыталась удержаться. О её неожиданном смешке.

Я думаю о том, что на ней было чёрное платье посреди двора, утопающего в багрянце и золоте. Думаю о её глазах. О той скорби, что жила в них, текущей в одном русле с моей собственной. И думаю о том коротком взгляде, который она бросила вслед, когда меня уводили.

Как такое хрупкое и печальное создание оказалось обручено с этим ублюдком?

Во всех смыслах она уже принадлежит ему — драгоценная вещь, выставленная напоказ на троне чуть меньше и чуть ниже его собственного. Она принадлежит человеку, которого я пришёл убить, и я не должен лежать в темноте, размышляя о точном оттенке её глаз.

Тёмные. Они были тёмными. Почти чёрными, подведёнными дымчатым каялом. И когда она посмотрела на меня…

— Прекрати, — бормочу в потолок.

Эти мысли не дают мне покоя, пока в окно медленно не вползает рассвет.

Чёрт.

Надо было хоть немного поспать.

Солнечное утро начинается с нового стука в дверь, но на этот раз это не слуга.

Это сам распорядитель, тот самый сухощавый человек, который едва смог выговорить моё имя в тронном зале.

— Каждый день после полудня вы обязаны являться в Большой зал, — сообщает он тоном, красноречиво говорящим, что именно он обо мне думает. — Принцесса Серавин проводит там послеобеденный отдых. Король также будет присутствовать.

Серавин.

Её имя отзывается у меня в голове, словно сладкая нота.

Распорядитель умолкает, будто раздумывая, стоит ли вообще тратить на меня дыхание, произнося следующую часть.

— Вы обязаны вести себя подобающим образом. Держаться на почтительном расстоянии. Не обращаться к принцессе первым, если она сама не заговорит с вами. Не шутить о короне, дворе или особе короля. Не прикасаться к принцессе. Не…

— А есть хоть что-нибудь, что мне разрешено?

Его губы сжимаются ещё сильнее, хотя я и не думал, что это возможно.

— Вам разрешено, — произносит он, отчеканивая каждое слово, — быть дураком.

С этими словами он уходит.

Я смотрю на закрытую дверь.

Дураком.

Ну, конечно.

Я тру затылок.

Дурак, весь номер которого свёлся к признанию, что он самозванец, и к тому, что он приложился лицом о каменный пол.

После купания, смыв с себя, кажется, грязь и копоть целых прожитых лет, я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю на кровати свежие простыни и новый шутовской костюм.

Этот тоже сидит не совсем впору, но его бубенцы хотя бы не напоминают предсмертное дребезжание. Я ловлю своё отражение в оконном стекле и вижу именно того, кем являюсь: человека, убитого горем, в костюме покойника. Разница лишь в том, что сегодня покойником стану я сам, если не сумею рассмешить принцессу.

В памяти всплывает Камми. То, как она смеялась надо мной — по-настоящему, от души. Мне никогда не приходилось стараться ради неё. Достаточно было просто оставаться собой, и она неизменно находила во мне что-то, над чем можно было смеяться.

Что-то, достойное любви.

Я не знаю, как сделать то же самое для принцессы в чёрном платье, с печальными глазами и улыбкой, которую я до сих пор ощущаю как удар в грудь.

Но альтернатива — быть вышвырнутым из дворца. Или кое-что похуже.

А если случится хоть что-то из этого, то я уже никогда не всажу клинок в короля Алдрика.

Поэтому я поправляю этот нелепый шутовской колпак, морщусь от звона бубенцов и отправляюсь в путь.

Большой зал совсем не похож на тронный. Здесь меньше людей. Здесь тише. Придворных немного, и те стоят небольшими группами, негромко переговариваясь за вином и угощениями. Сквозь высокие арочные окна льётся солнечный свет, длинными золотыми столбами пронизывая зал так, что кружащиеся в воздухе пылинки кажутся священными.

И тут я вижу её.

Принцесса Серавин сидит в кресле с высокой спинкой у окна. Оно кажется менее официальным благодаря мягким подушкам и стоит так, чтобы ловить солнечный свет. Её тёмные волосы прямым шёлковым полотном ниспадают на одно плечо. На коленях у неё раскрыта книга.

Король находится в другом конце зала, за длинным деревянным столом вместе со своими советниками. Перед ними разложены карты, а его кубок уже наполовину пуст, хотя ещё не миновал полдень. Заметив меня, он резко выпрямляется. Его цепкий взгляд скользит по моему чистому шутовскому костюму, и уголок губ едва заметно изгибается. Я не могу понять, одобрение это или презрение, отчего крепче стискиваю челюсти.

Он вновь переводит расчётливый взгляд на карты и небрежно взмахивает рукой — нетерпеливый жест, приказ заняться тем, ради чего я здесь.

Рассмешить для него его печальную принцессу.

Я неторопливо подхожу к ней. Сегодня мои сапоги чистые. Их отскрёб какой-то слуга, и это кажется ещё одним предательством. Хотя сейчас мне трудно ненавидеть себя за это, потому что я подхожу достаточно близко, чтобы различить лёгкий изгиб её губ.

Боги…

Она прекрасна.

Богиня из другого мира. Неземная.

Уверен, её создали сами боги.

Чёртовы бубенцы возвещают о моём появлении раздражающим звоном, и она отрывает взгляд от книги.

И это чувство снова накрывает меня.

Непостижимое. Всепоглощающее. Пугающее.

Пол уходит из-под ног. Земное притяжение перестаёт существовать. Весь мир вдруг начинает крениться в её сторону.

— Ваше Высочество, — говорю я и тут же тихо чертыхаюсь себе под нос. — Простите, я забыл. Мне нельзя…

Я осекаюсь и низко кланяюсь.

Поклон выходит неуклюжим, а громкое бренчание бубенцов вызывает почти непреодолимое желание сорвать этот колпак к чёртовой матери. Но когда я выпрямляюсь и осмеливаюсь снова встретиться с ней взглядом, замечаю, что уголок её губ приподнялся ещё совсем немного.

И от этого в груди становится мучительно тесно.

— Чего именно вам нельзя? — спрашивает она.

Услышав её голос…

Семь преисподних.

Какой же у неё прекрасный голос. Низкий. Осторожный.

Будто каждое слово она сначала взвешивает и лишь потом позволяет ему сорваться с губ.

Я слышу её впервые.

И этот голос с такой силой ударяет куда-то за грудиной, что у меня перехватывает дыхание.

Я качаю головой, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Потом, быстро покосившись на распорядителя, отвечаю:

— Мне сказали, что я не имею права обращаться к вам первым, если только вы сами не заговорите со мной, Ваше Высочество.

Она едва заметно склоняет голову набок, с любопытством изучая меня.

— Разве это не создаёт небольшую проблему? — спрашивает она. — Ведь чтобы показать своё представление, вам придётся разговаривать со мной.

Я тру затылок, сдерживая улыбку.

— Именно так, Ваше Высочество. — Я сглатываю и осмеливаюсь сделать шаг вперёд. — Или я могу просто стоять здесь, если вам больше по душе зрелище человека в плохо сидящем костюме, медленно умирающего от унижения. — Я пожимаю плечами. — Это тоже возможный вариант.

Она молча смотрит на меня.

Её тёмные глаза не отрываются от моих, оставаясь совершенно непроницаемыми.

Потом её губы едва заметно трогает улыбка.

— Вам разрешается обращаться ко мне, шут.

— Рен, — поправляю я. — Просто Рен.

Я нарочно передразниваю страдальческую манеру распорядителя произносить моё имя, и вот оно снова — призрак улыбки касается её губ. Тончайшая трещинка на фарфоровой маске. Крошечная искра тепла среди ледяной меланхолии.

— Рен, — повторяет она.

И от звука собственного имени на её чувственных губах мой пульс подпрыгивает где-то в горле.

Чёрт…