Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 36

До самого полудня курьеры таскали разрозненные куски информации. У батарейной дороги плотность жандармов возросла втрое. У проселка снова появились свежие кони. Какой-то лазаретный фургон отогнали подальше от остальных. От Давыдова пришла весть, казачий налет в самом разгаре, вражеские разъезды подняты по тревоге, один курьер ушел к батареям, второй — к мосту. Позже фигнеровский человек донес, что французы в панике перебрасывают подкрепления, а на дальнем дворе носильщики с ранеными закупорили проезд обозам.

Ближе к вечеру у машины нарисовался фигнеровский связной. Пришел пешком, лошадь бросил где-то у канавы и сразу направился к Пахомову.

— Важная птица у батарейной дороги, — выдохнул он. — Лицо сверили через оптику. Сходится с пластиной. Свита по высшему разряду: жандармы расчистили тракт, сменные лошади стоят особняком, в авангарде два адъютанта, лазаретная повозка при них.

О как. По всем косвенным признакам это Удино.

Пахомов буркнул:

— Выдвигаемся.

Стрелки подхватили зачехленные стволы. Иван бесшумно отодвинул маскировочную еловую лапу у борта «Авроры» и проверил подножку.

Я остался сидеть, взвешивая на ладони серебряный профиль Удино. В тусклом свете чернели линии носа, лба, генеральского воротника и орденской ленты. Пахомов с командой уже растворились между елями.

Стукнув пальцем по пластине, я пробормотал себе под нос:

— Надеюсь, я ничего не напутал со своим послезнанием.

Глава 15

Еловые лапы сомкнулись за Пахомовым. У «Авроры» словно стало легче дышать, хотя ушло-то всего ничего людей.

Я взвесилна ладони серебряную пластину. Вчерашний разнос Толстого загнал меня в угол: сиди, наблюдай, под руку не лезь. И Ванькино сопение за спиной только подтверждало приказ.

От штаба вынырнул казак. Прямо с седла бросил:

— К Федору Иванычу просят.

Спрятав профиль, я отошел от дерева.

У карты теперь творилось черт знает что. Суета, грязь, отрывистые команды. Мимо амбара Беверлея волокли окровавленных людей. Сам Беверлей с закатанными рукавами грудью стоял в дверях, отпихивая зевак. И офицеры отступали.

— Потом, господа! Дайте пройти!

Граф голоса не повышал. Нависнув над столом, он выжимал из очередного запыхавшегося гонца суть и гнал прочь. Лицо разглядел? Жандармы где шли? Сам коней видел или брешут? Повозка лекарская была? В этой суматохе Толстой отрезал слухи.

Фигнер плел свою сеть грамотно, избегая скученности. На каждой узловой дороге сидела тройка: первый пас главную колею, второй контролировал обочину, третий стерег лошадей. При смене позиции двое оставались на стреме, один гнал с донесением. На стол Толстому ложились живые куски мозаики: батарейная дорога, мосты, лекарские дворы, проселок у старой вырубки, низина возле оврага.

С батарейной дороги прискакал молодой «фигнеровец», весь в пыли, на сапогах пуды глины, шнурок с биркой съехал под воротник.

— Там все же маршал, — выдохнул парень. — Точно он, профиль сверили. Свита при нем: жандармы впереди, пара адъютантов, лекарь. Наши лягушатников у дороги прижали, те уж пятиться начали. Так Удино сам примчался. Орал, развернул их обратно к батарее.

Толстой глянул на меня.

— Сходится?

— Вполне. Летит «латать дыры».

Связной сглотнул ком в горле:

— Ребята там остались. Меня к вам погнали.

Тройка отработала как надо, не бросила позицию ради галочки в докладе. Удино мог сорваться в любую минуту, и оставшиеся «фигнеровцы» должны были засечь, куда именно.

Вскоре доложили от мостов. Там тоже заметили маршальскую суету. Рожи из-за порохового дыма и мешанины телег разглядеть не вышло, зато жандармы яростно расчищали проход, у обочины маячили сменные лошади. Удино рвался везде поспеть. В истории полководцы именно так и ловили пули: мотаясь по передовой, пытаясь своим горбом разгрузить все проблемы тактики.

Пахомов тем временем вышел на рубеж. Его тройка закрепилась у лесной дороги между болотом и оврагом — именно там намечался проезд маршала. Наблюдатель выжидал профиль, запасной стрелок страховал, третий обеспечивал связку с Лукьяном. Сам Лукьян на пару с Антипкой перекрывали отходы к «Авроре» и в чащу. Фигуры расставили. Только бой начал обгонять наши расчеты. Было такой ощущение, что началась какая-то глобальная шахматная партия, в которой надо короля-Удино загнать в ловушку.

Гонцы пошли сплошным потоком. Один клялся, что французы тянут резервы из второй линии к мостам. Другой божился насчет закрытой повозки у лекарского двора. А еще один притащил весть от Давыдова: казаки навели шороху у старого мостика, заставив неприятеля срочно перебросить туда конных. Граф фильтровал эту кашу.

— Карету своими глазами видел? — насел Толстой на очередного посыльного.

— Крышу закрытую приметил. А чья — бес ее знает.

— Лицо?

— Не разглядел.

— Значит, просто крытая повозка. Свободен.

Вот так, никаких домыслов.

Тяжелее всего дался доклад связного с двойной зарубкой на серебре. Эту метку я приметил на груди парня еще на подходе — утром именно он получил пластину с поворотом лица.

Добежав до стола, парень согнулся пополам, уперев руки в колени, и жадно глотал воздух. Толстой сунул ему кружку. Тот сделал большой глоток, утерся грязным рукавом.

— Ранили Удино. В плечо. И это не Отрядные стрелки. Он сам нарвался на выстрел. Наши чуть не в упор видели. Кровь на мундире, лекарь к нему прямо у обочины кинулся… В седле он еще подержался, потом стащили. Адъютант орал, что Сен-Сир командует теперь.

Над столом стало тихо. На секунду стало слышно лишь Беверлея за амбаром, распекавшего своего подчиненного.

— Живой? — глухо спросил граф.

— Живой. Злой как черт. Рука висит.

— Попятился француз?

— Никак нет. Сен-Сир их взял. Жандармы ходы к штабу перекрыли. Адъютанты во все стороны брызнули. Не бегут они, ваше сиятельство. Строй держат.

Дрянное дело, корпус выдержал потерю командира, а Сен-Сир перехватил вожжи.

Взгляд сам упал на разложенную бумагу. Раненый маршал — уже не всадник со свитой. Правила поменялись, теперь это обуза. Его будут увозить скрытно, прятать от чужих и своих, чтобы не ломать боевой дух армии.

Толстой стукнул костяшкой по лесной дороге Пахомова.

— Фигнер его здесь караулит?

— Да, — кивнул связной. — Жандармы тропу к лесу чистят. У лекарей с повозкой суетятся. Правда, после ранения они заметались, сразу две дороги щупают.

— Передай Пахомову: ждать. Будут сомнения — сидеть тихо.

Парень отлип от стола и захромал прочь. Толстой уставился в меня.

— Что не так?

Я ответил не сразу. На бумаге всё сходилось, Давыдов отвлекает, Фигнер перекрыл узлы, а Пахомов караулит эскорт. Слишком гладко, я давно не верю в такие вещи.

Концом трости я обвел пустоту западнее города.

— Вот здесь дыра.

— Второстепенный тракт.

— Утром — да. Пока он мотался между батареей и мостами. Сейчас ему нужен тихий двор и лекари. И желательно без свидетелей.

Толстой уставился на карту. Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего — ведь знал про ранение, вот только надеялся что мои снайперы поучаствуют в этом, а оно вон как вышло. История.

— Фигнер кроет главные пути, — процедил граф.

— С простреленным плечом им теперь не главные пути нужны.

К вечеру приволокли записку от Фигнера. Посыльный был вымазан в грязи, на виске запеклась кровь.

«Маршала готовят к вывозу маршала. Направление мутное. Пока главный след ведет к дороге Пахомова. Оставил там своих, ушел щупать остальные направления».

Граф пробежал глазами каракули и скомкал бумагу.

— Значит, ждем, пока точно опознают лицо.

Известие о ранении Удино приглушило гомон у штабного стола. Одно дело выслеживать маршала на коне, окруженного свитой, и совсем другое — искать искалеченного врага. Теперь его могли тащить на носилках, прятать в наглухо закрытой повозке, накинув поверх окровавленных эполет чужую шинель. Лицо, ради которого Пахомов морозил стрелков у лесной дороги, могло исчезнуть за дверцей экипажа.