Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 27

Беверлей подошел к огню прямо после операции. Закатанные рукава рубахи промокли от крови до самых локтей. От стиснутых ладоней несло спиртом. Опустившись на корточки у котелка, шотландец протянул руки к огню и тут же дернул головой в сторону телег — там кто-то глухо, протяжно застонал. Один из лекарей успел вскочить первым. Беверлей остался сидеть, позволив себе ровно три глубоких вдоха.

Костер развели в глубокой яме, забросав сверху сырым лапником. Пламя еле тлело, скрывая стоянку от чужих глаз за опушкой. Подводы с ранеными загнали глубже в ельник. Санитарную «Аврору» оттащили к краю проселка и укрыли холстом. Возле заднего колеса сидел Иван. Он изредка прихлебывал из фляги, не отрывая взгляда от искореженных креплений. Он переживал за машину, как хирург за располосованного пациента.

Вокруг огня собрались уцелевшие. Толстой грел руки о кружку, растеряв всю свою важность, а Фигнер слился с тенью, бесшумно ломая в пальцах сухую ветку.

Смех здесь звучал коротко, как выстрел. Ржали над грязью и кислятиной в кружках, над дырявыми сапогами, лишь бы чем-то занять руки и подольше смотреть на живых, потому что в десяти шагах лежали те, кому шутки уже не понадобятся.

Толстой вытянул из-за обшлага сложенный вчетверо лист.

— Раз уж ты добрался доложу по форме.

Давыдов мгновенно подобрался:

— Федор Иванович, вашей формой можно насмерть заскучать неприятеля.

Штабной окинул его долгим взглядом.

— Денис Васильевич, сидели бы вы тихо, как мыши в обозе.

— Обидно слышать от человека, который сегодня сам мышкой по кустам ползал, — ничуть не смутился гусар.

Казаки снова заржали.

— Вы только убитых в рассказе прибавляйте по чуть-чуть, — буркнул Беверлей, не отрывая глаз от котелка. — На всех выдуманных героев у меня корпии не напасешься.

— И французских уланов считайте по головам, Денис Васильевич, — подал голос Пахомов из темноты. — В прошлый раз ваш разъезд к концу байки в кавалерийский корпус разросся.

Давыдов отмахнулся, а Толстой спрятал усмешку в воротник и начал.

На след медицинского обоза он вышел к вечеру. Поисковый урядник приволок обрывки постромок и чудом выжившего казака. Прямой тракт перекрыла французская кавалерия, Толстой собрал стрелков, подтянул людей Лукьяна и рванул в обход, боковым проселком через старую вырубку.

— Там такая дорога была, — сплюнул в огонь казак напротив, — что сам черт бы ноги переломал.

— Вот туда и сунулись, — оскалился Давыдов. — Черт ногу сломит, а казак нет.

— Казак и с чертом сторгуется, если у того лошадь справная, — проворчал Антипка.

Лукьян сидел у костра и клевал носом, устал юноша.

Обогнув низину, отряд вывалился к конвою с фланга, из старого оврага. Дорогу к переправе уже заняли передовые части Мюрата.

Фигнер перестал ломать ветку и ткнул огрызком в нацарапанную на земле схему:

— Польские уланы.

Беверлея Толстой нашел у второй подводы. Шотландец стоял в крови по самые локти. Зажав в зубах корпию, он крыл трехэтажным матом ездового, пытавшегося тащить раненого за плечи. Оси трех телег уже стянули сыромятными ремнями, а четвертую сбросили в канаву. Тяжелых рассовали под навесы, легкораненых припахали таскать воду.

— Физиономия у доктора была такая, что я решил «начать издалека», — хмыкнул Толстой.

— И правильно сделали, — кивнул Беверлей.

Давыдов открыл было рот для колкости, но покосился на телеги и промолчал. Есть черта, за которую даже гусары не лезут.

— Подошел я к нему, — продолжил Толстой, — и спрашиваю: кого грузим?

Беверлей тяжело поднял голову от огня.

— А я ответил: этих — прямо сейчас. Вон тех — только после обработки. Тронете тяжелых без моей команды — прирежу скальпелем. Кто остается с ними, тот остается. Точка.

— На что я резонно заметил, — Толстой посмотрел в кружку, — что доктор решает, кого везти. А я решаю, как выжить.

И люди начали работать. Беверлей сортировал живое мясо, Толстой расставлял стрелков и носильщиков. Неплохо проявил себя Лукьян, отбирал самых крепких для переноски. Пахомов и Давыдов готовились в любую секунду защититься от атаки.

Я влил в себя остатки пива. Вкус дрянь.

От крайней телеги отчаянно замахали окровавленной тряпкой. Беверлей тяжело поднялся, хрустнув коленями, и ушел в темноту.

Пока шотландец штопал мясо у крайней телеги, слово взял Муравьев-Апостол. Он рассказывал про стертые в кровь руки и скользкие древки носилок.

Пестель что-то писал в темноте, черкая в замусоленной тетрадке. Педантичный штабист считал минуты и подводы.

— Перегрузка обоза превысила расчетное время на сорок минут, — констатировал Пестель, не отрывая взгляда от записей.

Муравьев-Апостол криво усмехнулся, баюкая перебинтованную кисть. Штабная арифметика не учитывала простого факта, обезумевший от боли человек не лежит смирно по команде, он цепляется за рукав, умоляет прикончить на месте, а потом истошно визжит, требуя его не бросать. Люди у костра помрачнели, перед глазами у каждого стояли те самые вцепившиеся в шинели пальцы.

Мне было морально тяжело смотреть на этих людей. Я мог быть с ними, но не был.

Толстой допил кислое пиво и продолжил рассказывать.

Французские разъезды прочесывали дорогу к переправе, а по их следам в любую минуту могли выйти охотники, наткнувшиеся на первую разбитую телегу. У Беверлея на руках тяжелые неходячие. У казаков — загнанные в мыло лошади, у машины — перегруженная тяга и лопнувшая рама. Переть напролом сквозь мюратовскую кавалерию не решались.

Именно тогда Толстой приказал располовинить конвой. Одной части надо было превратиться в наживку для французов, другой — вытащить недорезанных хирургом счастливчиков.

— Тут-то и началась моя блистательная карьера при соломе, — хмыкнул Давыдов. — Впервые командовал обозом, где воины дисциплинированнее моих гусар. Лежат тихо, приказы не обсуждают, воды не клянчат.

— Солома, почитай, и жалованья не требует, — буркнул из темноты казак.

— Хорошие подчиненные, Денис Васильевич, — поддержал немудреную шутку Толстой.

Фальшивый обоз сбили на скорую руку. Казаки натолкали в пустые телеги грязную солому, обломки носилок, пустые ящики и рваное тряпье. Сверху набросили серые солдатские шинели, подперев их жердями для объема. А из-под тряпья живописно торчал сапог.

— Чей башмак? — прищурился Давыдов.

— Антипкин, — хором сдали хозяина казаки.

Антипка завозился у котелка.

— Я его во временное пользование выделил. Для военной хитрости.

— Сапог справный, — оценил гусар. — Француз на такой клюнет, да.

— Французу по боку с кого обувку снимать, живого или мертвого, — огрызнулся Антип. — Потому слезная просьба вернуть имущество.

Мужики вновь заржали, а Антипка, сохраняя серьезность, поплелся поправлять носок сапога, раз уж тот отправился служить Отечеству отдельно от владельца.

Погрузкой настоящих раненных руководил Лукьян. Сорвав с носильщиков лишнюю амуницию, он разбил людей на пары. Здоровых бугаев поставил к тяжелым, ловких — к полостным, чтобы не сдвинули повязки на кочках. Двоих отправил держать колеса, остальным всучил рычаги для прохождения грязи. Юноша командовал так, что спорить никому в голову не приходило.

Муравьев-Апостол кивнул на свою перемотанную руку.

— Гренадер в меня вцепился мертвой хваткой. Доктор потом поинтересовался, под чью саблю я успел сунуться. Сказал ему — под спасаемого.

— Гренадера загрузили за четыре минуты, — сверился с тетрадью Пестель.

Хуже всего пришлось у подводы с развороченной осью. Раненый с раздробленным бедром, зажатым в деревянные лубки, лежал в луже собственного пота. Молодой обозный уставился на кровавое месиво и заблеял, что покойника до утра тащить нет смысла.

Лукьян подошел тогда к парню, сгреб его за грудки и ткнул носом прямо в край окровавленной шинели. Вопрос отпал сам собой. Носилки пошли как надо, Антипка открыл было рот для комментария, но наткнулся на взгляд Лукьяна и уткнулся в котелок.