Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 20

В будущем их фамилии стояли в учебниках рядом с датами восстаний, но здесь топтались уставшие офицеры. Я одернул себя, хватит смотреть на них как на памятники.

Мы прошли в избу, нашу контору и склад. Ваня зашел следом, встал у двери. Беверлей снял перчатки, бросил на стол документы и разложил карты.

— Варвара Павловна собрала это через купцов, — сказал он. — Лес, железо, спирт, просеки. Здесь расписки приказчиков, накладные, списки складских управляющих.

Я взял верхний лист. Знакомый почерк Варвары. Она писала о снабжении, путях отхода и пустых кладовых, собрала нам крепкую хозяйственную базу. Тут явно прошлась рука Сперанского, все стало еще более гармоничным и логичным.

В дверь сунулся казак, позвал Толстого. Тот вышел и почти сразу вернулся мрачным. За ним зашел штабной офицер, выглядел он уставшим, серый от пыли после бешеной скачки.

— Из штаба графа Витгенштейна. Донесения. Обер-квартирмейстер просит ознакомиться.

Толстой прочел листы и протянул их мне. Юг. Даву тянет силы к Могилеву. Путь Багратиона на соединение с Барклаем закрыт. Штаб срочно требует данные по обходным тропам и переправам. Кажется у них там суматоха, уже не первый запрос.

Я положил донесение рядом с бумагами Варвары. Совпало минута в минуту.

Толстой подошел к столу.

— Купеческие тракты?

— Да.

— И машина?

Я склонился над картой. На штабной бумаге дороги выглядели гладко. У Варвары пестрели пометки: где лесовозы разбили колею, а где старый мост еле дышит. Такое не узнаешь на параде, за эти знания купцы платили сорванными сроками.

— Придется Багратиону идти в обход, — сказал я.

Пестель, стоявший позади, уставился в карты.

— Машина пройдет по лесовозной просеке, — заявил он.

— Где-то пройдет. А где-то сядет на брюхо так, что придется рубить лес и тащить ее. Поэтому надо щупать ногами, а не водить пальцем по плану.

Толстой сложил штабной запрос.

Северный фланг тоже важен. Удино, передовые разъезды, Витгенштейн и Кульнев. Все же придется разделить Отряд. У меня возникла мысль, что так оно будет лучше.

— Здесь остаешься ты, — сказал я Толстому. — Давыдов в контакте с Кульневым. Беверлей. Пахомов со стрелками.

Толстой удивленно на меня посмотрел, оглянул своих новобранцев-офицеров и задумался. Кажется, он пришел к тому же выводу, что и я. На наших штабных «играх» мы уже обсуждали такой вариант, когда Багратиона и Барклая разделят.

Беверлей посмотрел на меня.

— Поедете сами?

— Придется.

Толстой еще сильнее нахмурился:

— Фигнер идет с тобой?

— Да.

— Значит, север остается мне.

Толстой недовольно хлопнул ладонью по столу.

Утром мы и не думали про юг.

Прежде чем рвануть к Багратиону, надо зачистить северные хвосты. Уехать я мог при одном условии, что мои люди знали что делать. Вернее не так, знать-то они знали, вот только с Кульневым надо было внести изменения в наши маневры.

Я вынул авторучку и начал набрасывать короткие пункты. Так и хотелось написать: «Берегите Кульнева». Толку от такой истерики?

Врач. Спирт. Чистый холст. Жгуты. Носилки. Легкая «Аврора» наготове у сухой грунтовки. Постоянная связь с авангардом. Карт-бланш на выезд при первом же слухе о тяжелом ранении.

Я подвел черту. Торговаться с будущим приходилось инструкциями. Я непроизвольно уставился на Толстого, который в данный момент склонился над картами и обсуждал с Беверлеем что-то. Давыдов докладывал что-то Беверлею.

Врать графу паршиво, он стал мне другом и товарищем. Но и говорить о своем послезнании я не мог.

— Кульнева надо держать на особом контроле.

Давыдов поднял брови:

— Яков Петрович лезет в пекло?

— Он оттуда и не вылезает, Денис Васильевич. В том-то и беда.

Я развернул к ним листок.

— Французы выучили повадки наших кавалеристов. Ложный отход, брошенный обоз… Горячая голова увидит добычу, понесется, не дожидаясь разведки.

Толстой слушал хмуро, оценивая вводные как штабист:

— Откуда сведения?

— Это тот случай, когда надо поверить моей интуиции, французские авангарды быстро подстраиваются. Кульнев — первая мишень.

Давыдов насупился:

— Он не безрассуден.

— Никто не спорит. Он храбр и привык лезть на рожон сам. А французы не дураки, они будут целенаправленно выбивать лучших.

Полуправда далась легко.

Толстой пробежал глазами мои пункты.

— Значит, требуешь дежурную бригаду для тяжелых, а к Кульневу наладить плотную связь.

— Да.

— Втихую?

— Пригоним к нему под нос машину с лекарями. Не думаю, что он будет против.

Давыдов криво усмехнулся:

— Поинтересуется зачем и добавит пару ласковых про тыловых умников, решивших сдувать с генералов пылинки.

— Вот именно. Поэтому, Денис Васильевич, поедешь к нему сам. Соврёшь, что Отряду нужны детали по дорогам и мостам. Выцепишь там толковых гусар, найдешь шустрого казака. Чтобы весть о его маневрах летела к нам незамедлительно.

— Сделаю.

— И главное, если запахнет слишком легкой добычей, задержи его. Хоть на десять минут.

Давыдов посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Чем? Кульнева? Когда он уже в атаку собрался?

— Да чем угодно! Вручи пакет, притащи пленного, наплети про батарею за лесом. Лишь бы это выглядело правдой.

Толстой махнул головой:

— Опеку Яков Петрович не стерпит.

Беверлей, хранивший молчание, придвинул к себе мой список. Заговорил по-деловому:

— Ящики где размещаем?

— Один при легкой «Авроре». Второй держишь у себя. Третий отдашь графу Толстому на случай, если перекроют дорогу.

— Лекарь?

— Бери того, кому доверяешь. Мне плевать на фамилию, лишь бы выезжал по твоему приказу сразу.

— Кто дает санкцию на выезд?

Толстой рубанул с плеча:

— Я. Подпишу приказ по Отряду. При донесении о тяжелом ранении в авангарде Беверлей срывает с места людей, подводу или машину.

— Принято, — кивнул наш лекарь. — Имя Кульнева в приказе писать не будем.

— Само собой, — подтвердил я.

Для Давыдова Кульнев был живым командиром, поэтому лишних вопросов он не задавал.

— Выезжаю до темноты, — сказал гусар. — Про ловушки трепаться не стану. Наведу мосты насчет связи, подыщу немого казака.

— И у костров языком не мели, — бросил Толстой.

— Федор Иванович, я умею быть скучным, когда надо.

Я отвернулся собирая бумаги, но успел заметить как эти трое многозначительно переглянулись. Мне все равно, пусть думают, что я провидец или еще какой волшебник, но пока идет война, они не будут вопросы задавать. Вон, и снайперы, и «Авроры» работают, остальное не важно. Поэтому, они наверняка уже привыкли к моим «выкрутасам».

Начали раскидывать людей. Беверлей затребовал деревянный щит для фиксации ноги и крепкий нож. Я кивнул, все это давно по нескольку раз обсуждалось. Следом он попросил закинуть в ящик хирургическую пилу. Никто не проронил ни слова, война заявляет о себе вот так, будничной просьбой положить костную пилу поближе. Я утвердил и это.

Толстой переписал мой черновик нормальным канцелярским языком.

Натягивая перчатки, Давыдов обернулся у двери:

— Если Яков Петрович спросит, с чего вдруг Саламандра так озаботился тылами, что врать?

— Скажи, уезжаю. И до одури боюсь, что без меня вы тут всё пустите под откос.

Давыдов искренне усмехнулся.

— В это поверят.

— На то и расчет.

Он скрылся в коридоре. Толстой чуть задержался.

— Темнишь ты, Гриша.

— Есть такое.

— Угроза Кульневу серьезнее, чем ты озвучил?

Я покрутил в пальцах набалдашник трости, нащупывая грань, за которую нельзя было заступать.

— Я бы и не заикался, будь это по другому.

Граф не стал тянуть из меня жилы.

— Оформлю всё так, что никто твоей паники не заметит. Но Фигнер тебе плешь проест, если прознает, что ты утаил источник.

— Переживу.

Толстой вышел раздавать команды. В конторе остался только Беверлей. Стоял, не делая вида, что увлечен бумагами. Я прекрасно знал этот взгляд: так врач смотрит на пациента, который только что соврал про симптомы, и ждет, пока тот сломается.