Последний полет - Маиссе Андре - Страница 20

Они обмениваются сигаретами.

Берни нарушает молчание.

— Стаканчик доброго рома помог бы мне забыть издевательства этого проклятого Роллса. Кажется, ромовый завод находится в верхней части улицы Бюси, я любил заходить туда, чтобы пропустить стаканчик или два, прослонявшись по набережным в поисках неизвестно чего в ящиках, которые Ваши букинисты ухитряются удерживать в равновесии на маленьких стенках набережных Сены. Однажды вечером один букинист объяснил мне, что очень трудно было оценить стоимость книжек, написанных по-английски. Впрочем, едва ли они стоили больших денег, размышлял он, коли их бросали, оставляли в гостиничном номере, либо пускали под нож. Поскольку я думал, что цена зависела всё же от головы автора, то почти отказался ходить туда в поисках забытых или неизвестных писателей, и так до дня, когда этот букинист растолковал мне вполне серьёзно, что поскольку хорошие авторы должны публиковаться в прекрасных книгах, их цена должна устанавливаться, исходя из качества рисунков, переплёта и бумаги.

— Ну, тогда он не очень оценил бы мою прозу. Ведь ещё ни одна из моих книг не заслужила позолоченной обложки, как у книг Жюля Верна.

— Не торопитесь, однажды этот день настанет.

И вот они прибыли.

Извилистая линия траншей образует тёмную дорогу, в нескольких сотнях метров от неё находились три десятка зданий со стенами из сухого камня и крышами из плоских черепиц, окна были заложены щебнем и мешками с песком.

Сумрак ночи неожиданно был разорван вспышкой из одного дома. Подобно собачьему лаю, нарушающему тишину ночи и вызывающему ответный лай соседних собак, хрупкая тишина, длившаяся не более нескольких секунд, была разрушена этим выстрелом. Мозаичный треск выстрелов в ответ. Линия фронта сразу просыпается и освещается многочисленными огненными стрелами. Всё это было похоже на взрыв рудничного газа: его огненные щупальца буквально искромсали сумерки.

А ведь казалось, что война вот-вот иссякнет. Чтобы сохранить тишину, достаточно было часовому, стоявшему за своей бойницей, не испугаться ужасов ночи, а его безумному выстрелу не разбудить огненный мираж сражений.

Громовой гул перекатывается волнами. Хаотический треск маузеров выделяется на фоне грохота тяжёлых залпов артиллерии, в которых тонким пунктиром врезаются пулемётные очереди.

Слухи разносятся быстро. На заре скомандуют атаку, чтобы отнять у тех, что напротив, три десятка домов, которые торчат, подобно ячменю на глазу, в республиканских боевых порядках и мешают наступательным операциям. Приказ штаба сух. Застигнутый врасплох неприятель будет отброшен в утренние часы, вершина, которая видна вдалеке, будет взята почти в то же время. Тогда республиканская армия сможет атаковать тылы противника и окончательно захлопнуть ловушку, в которой и будет уничтожен враг.

Население, загнанное в сеть ходов сообщения, этакие молчаливые тени, научившиеся прятать своё достоинство в нечистоты иллюзий пышных деклараций политиканов с их грошовой протофилософией, вновь задумывается о своей судьбе во время этой передышки на несколько часов. Не имея танков, им придётся разрушать каждую стену взрывчаткой, прорываться через ещё дымящиеся бреши, стрелять и просить небо, в которое они не верят, чтобы те, напротив, были уже мертвы. Подобно пловцам брассом, им необходимо восстановить дыхание, делать 10— 15 шагов и нырять в следующую стену.

Эта вражеская, ничем вроде не вызванная, стрельба, и была причиной страха, охватившего людей, и без того настороженно вслушивавшихся в шумы, которые служили прелюдией к наступлению. Враг был, очевидно, информирован несколькими предателями, подобно той старухе, встреченной ими раньше; она видела, как они шли, и рассказала об этом проклятому кюре, а тот уж поторопился сообщить об этом фашистам. Нужно было расстрелять её, всех расстрелять. Враг затаился в темноте, чтобы удобнее было разгромить, уничтожить их. Побоялись приставить револьвер к их затылкам — теперь эти звери выскочат из своих нор, чтобы перегрызть им горло. Враг атакует первым, а мы ещё не будем готовы. Если же они атакуют, не зная, что мы уже готовы их встретить, мы уничтожим их. Зачем они открыли стрельбу, зачем понадобились эти залпы минометов, которые звучат до сих пор, к чему этот непрерывный огонь, который только сейчас начал слабеть? Какую ловушку приготовили они? И сколько ещё вопросов, ответы на которые будут даны только с началом атаки, когда уже будет слишком поздно.

Корабль трещит по всем швам. Через его щели лохмотья рыжеватой луны освещают холмистую местность, усеянную минами, по которой придётся бежать. Держаться впереди, позади... как повезёт... враг ждёт или не ждёт.

— Почему вы согласились умереть? — хотел бы он спросить у них.

Как это не похоже на то, что он видел всего несколько месяцев назад. Все эти люди постарели. Их глаза больше не сверкают. Они поблёкли. Прошло время прекрасных деклараций, больших речей, призывов к построению совместными усилиями человеческого братства. С тех пор поток сражений развеял иллюзии. С тех пор потоки грязи погребли последние мечты. Когда настанет пробуждение, будет оно тяжёлым, гнетущим. Оно обрушится дубинкой на плечи всех этих мужчин и женщин. Оно оглушит их на несколько мгновений, а потом оставит наедине с их кошмарами. Рано утром их пробуждение будет не освобождением, но ядром, которое унесёт их в общую могилу, в то состояние, когда отвращение к самому себе ведёт к отвращению ко всем остальным, когда это отвращение таково, что заставляет совершать поступки, за которые ещё вчера они осуждали тех, напротив. Что осталось от их ценностей, которыми они оправдывали своё участие в этой войне?

Рассвет занимается слишком медленно, не принося надежду, но предвещая новый день страха и опасений, день, когда партизаны окажутся лицом к лицу с их фантомом, когда каждый шумок будет нести смерть, когда каждый будет ежесекундно спрашивать себя, не будет ли этот свист последним. Затем неожиданно раздастся новый свист, принося чувство облегчения и беспокойства: облегчение — не в этот раз, беспокойство — ибо снова придётся прислушиваться, надеяться услышать этот проклятый шум — символ жизни для тех, кто может различить его приближение, и знак смерти для тех, кто не услышит его.

Ни слова, ни звука, ни разговоров, но все небольшие группы людей, затаившихся в уголках траншей, всем своим существом ощутили приказ, избавлявший их от ожидания и бросивший их в опьяняющее забвение своего будущего. Их доводы, жесты, действия сконцентрированы сейчас на ближайшем будущем.

На всё ещё сонном лице старого сержанта выражение какой-то болезненной гримасы. Именно он должен выйти первым, сделать последние пятнадцать или двадцать шагов, которые отделяют его от родителей, погибших в Андалузии. Пулемёты уже, наверное, развернуты к трещине, отмечающей выход из крысиной норы, откуда он должен выскочить через несколько мгновений, подобно боевому быку. Но встретит его не тепло песчаной арены, а сухая и грубая земля. Тяжёлые солдатские ботинки прижмут к земле, сделав похожим прыжок, которым он должен обмануть пулемётные очереди, на гротескный кувырок в тот миг, когда пуля сразит его. Настал его черед. Он уже не задумывается. У него не осталось права надеяться.

По приказу политкомиссара сержант выскакивает из траншеи, на какое-то мгновение оглядывается, делает несколько прыжков вперед, ему показалось, что там есть небольшое земляное укрытие, снова вскакивает и бежит к дому, который им был указан как цель.

С той стороны ни единого движения. Ночь ещё не рассеялась. С трудом можно различить группы сгорбившихся теней, бегущих длинными прыжками, молча, без криков. Дрожь тяжело струится в сумерках, подобно той, что пробегает по веткам деревьев при каждом ударе топора, подобно удару прилива, набегающего на пляж, подобно топоту солдатских ног, бегущих к их могилам.

Первая граната открывает серебристую рану в неясном свете рождающегося дня. Раздается стрекот пулемётов, запускающих волну искр. Грохот бомбы, вырывающей кратер из пламени и грома. Первые дома деревушки взрываются один за другим, вздымая облака камней, целые блоки щебня, из которых потом возведут мавзолеи, символизирующие поиск бесполезной эфемерности в вечности. Гигантский фейерверк рассыпает золотые снопы света, освещающие бег человечества в небытие.