Последний полет - Маиссе Андре - Страница 15

Исход разрушил полстраны, лишив её всего. Он же разрушил другую половину, затопив её потоками сотен тысяч беженцев. Почему покидали они свои деревни? Они этого не знали. Куда направлялись? Не знали. Чем собирались заняться? Не знали. Но генштаб должен был всё так же посылать людей на бойню, чтобы оправдать прекраснодушные и сентиментальные порывы одного из министров. Да, того самого, о котором на следующий день газеты писали, что он преисполнен отваги и решимости, остерегаясь, впрочем, напомнить о том, что тот же министр превозносил ранее в своих умиротворяющих речах силу и величие отказа от насилия, расхваливал преимущества отказа от своих прав, а втихомолку финансировал безумства маленького австрийского капрала, чьи маленькие усики a la Charlot уже ни у кого не вызывали улыбок.

Ведь в те же мгновения пуля взрывала голову мальчишки, отправившегося поиграть в солдатики, преисполненного энтузиазмом своих восемнадцати лет, желавшего защитить веру в свою страну. Для него Свобода была облачена в светлые одежды и провозглашала право каждого созидать и жить в своём мире. Этот новобранец едва вышел из мира подростков, его невинный рассудок ещё не был замаран правой и левой демагогией, в которой погрязли политиканы, не имевшие собственной программы, в этой омерзительной тине, в которой барахтаются депутаты, стараясь сберечь свои кормушки и привилегии, лицедействуя над урнами перед стадом глупцов.

Сколько раз он пережил этот кошмар?

Слухи. Слухи. Немного дальше к югу дорогу бомбили. И действительно, слышны взрывы. Но никто уже не паникует. Толпа продолжает покидать глубинку страны, растекаясь по дорогам Франции, как вчера по мостовым Мадрида. Люди потеряли лицо. Они просто не существуют. Страдания поглотили их. Это те же привидения, которых он встречал в Испании и на путях траурного лета во Франции. Оторванные от самих себя, они превратились в фантомов, бродящих от одной войны к другой.

«Странная война» — эти слова часто всплывали в разговорах, он слышал их и в Нью-Йорке, и в Алжире. Особенно странно они звучали в устах тех, кто планировал, придумывал «стратегии», кто политиканствовал, запивая все это бербоном — американским кукурузным виски или пастисом в богатеньком клубе на 5‑й авеню или на террасе ресторана Marchetti в Алжире. Что общего с ними могло быть у друга его юности Бертрана де Соссин! Это ему пришлось перед Порт-Жантий, когда ледяная вода ворвалась в его смертельно раненую подлодку, ставшую целью не для вражеского Kriegsmarine, но для «союзнического» Royal Navy, всплыть на поверхность, чтобы спасти экипаж. Сам же он предпочёл исполнить до конца свой долг и погибнуть в командирской рубке. Или, например, у пилотов из его эскадрильи разведчиков, чей самолёт был превращён в жаровню немецким снарядом. Позабавила ли эта «странная война» те 150 000 французских солдат, убитых за две недели до того, как радетели пацифизма не дали делегатам парламента проголосовать, рука на сердце, за бюджет, который бы позволил достойно вооружить этих солдат. Эти тартюфы год за годом боролись против единства французов, против духа самопожертвования, против права мыслить по-своему, против общепринятой морали, против религиозной идеи, против идеи родины, против идеи семьи и дома. Это они постарались разрушить, пусть и слабые, фортификации, которые могли бы преградить путь нацистам, это они голосовали за передачу всех полномочий старому маршалу в Виши, а после войны оказались в новом парламенте, дословно воспроизводя те же непрерывные монологи четырёхлетней давности. Именно у них не хватило решительности заклеймить с негодованием и с трагическим пафосом тех, кто привёл Францию к катастрофе, и потребовать наказания виновных. Но пусть добрые люди не беспокоятся: они готовы указать им путь Возрождения, но прежде проголосовать за свои парламентские оклады, разнообразные льготы, компенсацию своих расходов, число своих сотрудников, размеры их офисов, толщину ковра, за содержание меню и винной карты в парламентском ресторане!

Право говорить о войне должно принадлежать лишь тем, кто готов был пожертвовать своей жизнью. Выживали же те, «другие», храбрые на словах. Что касается льгот, они были оставлены про запас пожирателям молодых куропаток из предместья Сен-Жермен.

Нужно ли было утонуть, чтобы спасти прохожего, прыгнувшего в воду, либо смотреть, как он тонет[33]?

Нужно ли было бесполезно жертвовать жизнью во имя морали, которую её приверженцы сами ни во что не ставили?

Неожиданно для самого себя Антуан запел:

Луковый суп, демократический бульон,

Фаршированные куропатки предместья Сен-Жермен...

Его поддержал другой голос:

Всех вас сожрут, таков закон природы,

И в большом количестве и сегодня, и завтра.

Теперь пора вступать стрелку:

Напьемся дерьма...

— Капитан, скорее, мы в этом дерьме!

(«La Pompe a Merde», фривольная песенка из цикла «Chansons paillardes» — прим. пер.).

Все три голоса смешиваются в наушниках, слегка охрипшие и севшие от нехватки воздуха. Странный, почти сюрреалистический, концерт звучит между стальными перегородками холодного монстра, уносящего трех людей к почти верной смерти. Хватило же у них ума петь в тот момент, когда нити их судьбы могли быть перерезаны уже через несколько минут, самое большее через час. Несознательность, сумасшествие, непонимание, незрелость? Неужели они и в самом деле были лишь проказниками на пикнике, поющими фривольную песенку, подобно банде студентов-медиков, которые не могут расслабиться после ночи, проведённой рядом с пострадавшими?

Ничего подобного. Просто счастье добраться до конца пути с людьми, проживающими свою судьбу, свою сознательную, а вовсе не жертвенную смерть, жизнь, отданную земле, чтобы из неё поднялось новое дерево, чьи гордые ветви принесли бы завтра свои плоды, смерть, преисполненную любви и благодарности, способную возродить надежду.

Человеку нужна увлечённость, чтобы решиться умереть. Ненависть ведёт лишь к разочарованию, опустошению и краху. Кто из людей, называющих себя людьми, согласился бы умереть, чтобы смерть укрепила, хотя бы немного, его обгоревшие и обледеневшие крылья?

— Стрелок, чем занимались на гражданке, до того, как попали в эту переделку?

— Торговал разной мелочёвкой в Везуле.

— И как же Вы очутились у разведчиков в авиации?

— Служил на действительной в полку связи.

— Почему же не стали штурманом?

— Сейчас объясню, месье капитан. Однажды вечером понадобились добровольцы, их отправили в Адмиралтейство в Сен-Тропе. Я засомневался и не вызвался. Остальные были посланы в Лимож в тыловой транспорт. Поскольку я не был добровольцем, меня приписали к саперному полку.

— Совсем непростая история!

— Но в мои переводные документы вкралась ошибка, так я оказался в Орконте.

— Позвольте, а из пулемёта-то вы стреляли?!

— Не беспокойтесь, не боги горшки обжигают. Должен сказать, капитан, я ведь вызвался добровольно в полёт с Вами. Боялся, правда, что Вы меня не возьмете.

— Почему?

— Ну, Вы ведь не первый попавшийся, месье капитан. Не каждому повезёт погибнуть с Вами.

— Спасибо за комплимент! А Вы, штурман, наш математик, топограф, фотограф и бог знает ещё кто, чем занимались до армии?

— Я был смоловаром в Ландах. Уж чего мне будет недоставать после смерти, так это радости вдоволь надышаться волшебным ароматом смолы ранним утром, когда роса покрывает каждую иголку своим опьяняющим дыханием. А ещё и легкого тумана, скрадывающего глубину длинных аллей между соснами: иногда туман расступается и позволяет разглядеть оленя, окружённого ланями. Приходилось ли Вам, месье капитан, отведать клейких белых грибов?

— Нет, никогда. А что это за зверь?

— Никто их не ест, не умеют правильно готовить. Я Вам объясню при первой же возможности.

— Я Вас не доведу до Кенигсберга.