Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 23

Все, в общем, устроилось великолепно. Огорчало Фаину лишь одно. Сына фактически не замечали девушки. Даже не очень молодые, разведенные — то есть безнадежные с точки зрения прочной связи по любви и расчету женщины, даже инвалиды детства и труда, хроники по диабету или там психиатрии — обращали на него ноль внимания.

Естественно, став банкиром, Матвей прибегал к платным сексуальным услугам, посещая специально оборудованную баню-сауну. Девки там — что буренки в швейцарских Альпах. Отборные. Шустрый Мотя достигал успехов и на этом поприще, то есть был, как выражаются все в том же народе, маленький, да ёбкий. Но не находил паренек утешения в продажной любви, сжигаемый, подобно многим коротышкам, печально известным «комплексом Наполеона». В частности, ни с того ни с сего, приспичило ему баллотироваться в мэры.

Промышленный город, где проживал Цветков, вырос еще при царе Горохе вокруг оружейного, впоследствии оборонного, завода. Другими словами, этот завод, производящий продукцию секретного профиля с целью обеспечить населению спокойный сон и мирное небо, являлся и по сей день является градообразующим. Ясно как день, что главным соискателем был, конечно, не банкир Мотя, а директор завода Бровкин Авдей Авдеич. И не только потому, что Авдей Авдеич — городская знаменитость, в то время как Мотя популярен исключительно в радиусе борделя и старых клиентов квартирной биржи. Но еще и потому, что анкета у господина Бровкина — буквально на зависть и назло врагам, на радость людям: русский, с высшим образованием, потомственный оружейник, женат, отец троих детей, не говоря уже, что бессменный депутат местного совета четвертого созыва. При таком конкуренте Моте светило на выборах не больше, чем в баскетболе.

— Что ж делать прикажешь? — спрашивал раздраженно Мотя у своего так называемого политтехнолога, журналиста Фимы Бисовича.

— Больницу бы, что ль, открыл бесплатную… — зевал ему в лицо начитавшийся американской литературы наглец Фима. — Как минимум.

— А максимум? — и Мотя щурился, примериваясь, как бы захерачить дармоеду в его курчавую башку чернильницей.

— А максимум — жениться надо, Цветик. У меня, кстати, невеста есть для тебя — пальчики оближешь.

Нет вопроса: построй Мотя хорошую больницу, а еще лучше, роддом в городе, специфически живущем за счет оборонки, где каждый квартал не меньше дюжины-другой новорожденных привычно выкашивает стафилококк и гепатит С, — его рейтинг поднялся бы до небес. Но кандидат не искал простых путей.

И пошел он туда, куда повлек его за собой лукавый щелкопер — в лучшую из четырех гостиниц города, отель «Выстрел» (на балансе завода), где трудились девушки, не охваченные сауной, где останавливались интуристы и чистый торговый люд, а также гастролеры.

Сели они в отдельном кабинете за столик, накрытый на три персоны, Бисович распорядился насчет напитков и прочего… Плюшевая портьера чуть заметно шевельнулась, и, словно экзотическая бабочка, впорхнула крошечная женщинка. Золотой дымок кудряшек вокруг фарфорового личика, голубые глазки навыкате, синий шелк длинного платья вздувается парашютом… «Фея! — задохнулся Мотя и непроизвольно щелкнул зубами. — Феечка…» Фея раскинула ручонки в широких рукавах и прозвенела нежно:

— Какие люди без охраны в нашем городке! Добрый вечерок всей честной компании! Давно ждете? Ой, шампанское, обожаю! Скорей, налейте, налейте, а то трубы горят, аж прям вся вспотела!

Матвей Дантонович вышел из-за стола поцеловать кукольную ручку. Чудесная дама едва доставала ему до плеча.

Клара Флокс, звезда труппы лилипутов, пила как лошадь, не пьянея. Шампанское лакировала текилой, закрепляла коньячком и на сладкое лакомилась ликером «Амаретто». Она звонко хохотала над старыми анекдотами, вообще радовалась всему от души. В конце вечера, не чинясь, спела несколько механическим, но милым голоском песню «Васильки». На словах «бедная Оля не дышит» невеста развязно и недвусмысленно Моте подмигнула.

Ночь напролет они гонялись друг за другом по кровати, Клара пищала, кусалась и называла кандидата в мэры «мой паучок». О себе рассказывала с охотой и врала, похоже, через слово.

Родилась в этом городе. Мать, когда выяснилось, что дочь — лилипутка, сошла с ума, и Клара росла в детдоме. Там ее изнасиловал воспитатель, а потом старшие мальчики. Удочерил Клару директор цирка, и она стала его любовницей. В цирке полюбила лилипута Марика, Марчелло (из бродячих итальянцев, цирковая династия). Они сбежали и стали выступать вдвоем. К ним примкнули еще несколько «пупсиков» (так она выразилась), образовалась труппа «Марчелло и сыновья», работают по контракту. Мы, пупсики, сказала Клара, ребята веселые, добрые, только живем мало, редко кто доживает до пятидесяти. Сам понимаешь, некогда нам заниматься этой вашей херней.

— В смысле какой херней? — уточнил аккуратный Матвей.

— Да моралью этой вашей.

— А Марчелло?

— Что Марчелло? — не поняла Клара.

— Ну что ты со мной…

— Так и что? Он привык.

— А если я на тебе женюсь?

Клара засмеялась.

— Но он-то на мне не женится!

— Почему?

— Да он женат же ж.

— Тоже на… пупсике?

— Какой ты смешной! — Клара взвизгнула и прыгнула на Мотю, словно мелкая тамбовская рысь.

Под утро любовники заснули, не разжимая, так сказать, объятий, совершенно одинаково посвистывая носом и не нарушая иными звуками своего бесчувственного молчания ягнят. Гостиничная койка раскинулась вокруг, как степь, изрытая артналетом.

Наутро Цветков явился во вчерашней рубашке в банк, объятый бешеной и совершенно неутолимой страстью, дикий, блудливый, всклокоченный, как мартовский кот. На эти случаи у него имелись при кабинете ванна и небольшой гардероб. Но в приемной дожидался посетитель ростом с дошкольника, упакованный в потешное своей солидностью драповое пальто и детские ботинки с галошами. Ножки до полу не доставали и болтались под тупым углом. В руках крошка держал серый берет. Круглые глаза таращил гневно, по-совиному.

— Вот, — показала на человечка блондинка Снежана. — Говорю не ждать, а он ждет и ждет. Нет, говорю, приема, а он сидит и сидит. Говорю — вкладчики по вторникам, а он говорит — по личному, а я говорю, по личному запись, а он! Ну вот что вы паритесь, мужчина? — Снежана протянула к малышу жуткие ногти. — Сил прям нет с этим населением!

Мальчик-с-пальчик соскочил со стула, обеими ручками вцепился банкиру в рукав и страстно зашептал:

— Важнейший вопрос, ваша честь, исключительно в наших общих интересах, богом клянусь!

— Какой я вам к чертовой матери «честь»! — вспылил Матвей, вырываясь. — Где, блядь, охрана?! Вова! Блядь, где вы все?

— Он, он! — плаксиво сморщилась Снежана. — Он всех выгнал!

— То есть как это — выгнал? — банкир изумленно оглядел драпового человечка. Тот, словно в нежном медленном танце, вел его за талию к дверям кабинета.

— Идите, говорит, на хер, и они пошли, и Вова, и Гена, и все!

Столь эффективно уславший охрану малютка аккуратненько протолкнул Матвея Дантоновича в щель между тяжелыми дверями, деликатно ножкой их захлопнул и уселся на кожаный диван. Мотю пристроил рядышком. Несколько откинувшись назад и в сторону, он полюбовался уже вконец расхристанным банкиром и, лучась сморщенным румяным личиком, воскликнул:

— Вот кто рожден для успеха!

— Да что, в конце концов! — хозяин кабинета с силой отпихнул лилипута. — Чего вам надо-то от меня?!

— Ни-че-го! Ровным счетом! Это я, я нужен тебе, птица моя.

Притянув за лацкан, прошептал Матвею в самое ухо:

— Я — Марчелло.

Матвей Дантонович горячо зарделся и сделал попытку отстраниться. Но коротышка держал крепко, ухватив уже оба лацкана и дыша в лицо не сказать чтобы духами и туманами.

— Слушай меня внимательно, Матвей. Большие и вульгарные, грубые люди недооценивают нас, лилипутов. Мы годимся, по их идиотскому мнению, только для цирка. Ты ближе к нам и должен кое-что знать. Короче, — Марчелло понизил голос, — мы — семья.