Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 15

Остаться в Германии «у этих фашистов» (тоже хороша) нипочем не захотела Валька. Папа ее, видите ли, проклянет, не говоря уже о маме. А что ребеночек родится в нормальных условиях, а не в коридоре, где орет еще десяток баб… И Федька будет учиться в нормальной школе, а не в малине среди малолетних преступников со старшими братьями и папашами в законе!

Валенсия обладала принципами столь нечеловеческой силы, что если бы Кирсти увидела их в своих грибных грезах, то вряд ли оклемалась бы после такого кайфа. Коля надеялся, что беременная Валька оценит все преимущества симпатичной немецкой стерильности (хотя бы) и можно будет уломать ее на месте, тем более с помощью классного Курта с его бас-гитарой и группой «Hunny-ker», обстебывающих немецкий совок, а заодно и весь «дойчелебенстиль». Курт (дредды, войлочная шляпа, круглые очочки а-ля Леннон, ковбойские сапоги) деньги таскал в рюкзаке и доставал их оттуда комками. Он уж и с доктором договорился. Маргинальный барон отдал другу с пузатой фрау весь третий этаж своего маленького родового замка в верховьях Шпрее. Виза была у них двухгодичная. От Вальки требовалось только лечь и родить. А там уж постепенно…

Нет! Дедушка погиб на войне (тема отцова проклятья), а бабушку (страшное эхо женской линии) со всей семьей расстреляли в Одессе… Так это очень хорошо, — ляпнул Ряба не подумав — и схлопотал по морде. Послушай, ты не поняла… Все я прекрасно поняла, сукин ты сын. Только не надейся. На моем еврейском горбу ты в рай не въедешь.

И ведь не въехал! А эта патриотка рожала в роддоме имени Крупской по полной программе — со стафилококком, маститом, желтухой и разрывами, типа тех примерно, что сулили Коле на Лубянке (как Робинзон — козе). И еще смеет чего-то вякать о нестабильности! Отправить бы ее к родителям, и пусть там всем кагалом вскармливают грудью свои принципы и проклятья. Но Николай Рябинин любил детей, и не только своих, вот беда! И Валенсию, как мог, любил. И вообще был парень трепетный. Не любил, и очень сильно, он только одно: родину.

«Только в этой стране, — повторял он то и дело, — такие титаны, как Изволов и Веничка, могли спиться…»

Проект, который сложился в его бедовой голове, был таков. Ехать надо не в загаженные русскими страны типа США — Израиль — Германия и прочая Европа, а в дальние дали, где наших не видали (стихи). Власти таких регионов, как Новая Зеландия, Австралия, Южная Америка, пиарят свои земли, точно Беня Крик заневестившуюся Двойру. Просторы там — скачи три дня, ни одного человека, кроме кенгуру, не встретишь. А работать некому. По дешевке распродают ранчо и другие территории, и строй чего хошь, а то и готовое купи, если бабки есть. Коля врубился в интернет и обнаружил, что на южных островах Чили, где чистый хвойный воздух и прохлада, сотни гектаров сосновых и буковых лесов, невысокие остатки затопленных гор, Тихий океан и прозрачные реки — продаются и сдаются лесопилки. Состояние на такой лесопилке, прикинул он, делается на раз — дерева вокруг немерено, техника дешевая, а рабочая сила вообще дармовая. Режим демократический, первое место в экономическом рейтинге среди южноамериканских стран и 27-е — в мире… Государственный язык, Дунь, примечай, — испанский! (Между нами, Колю сразило, что Чили — одиннадцатая в алфавитном списке южноамериканских стран, не считая, подыграл он себе, двух колоний на «Ф».)

Подъемных на первое время, подсчитал Коля, если в аренду на двадцать пять лет, нужно не больше пятидесяти штук (баксов). Во где Лотрек-то сыграл бы свою историческую роль… Но — не в характере Рябы плакать по утраченному! Что мы, полтину не найдем, а, Валенсия? А за семилетку с лихвой все покроем, что ты! И счастье на всю оставшуюся жизнь! Свобода! Рай земной!

У Коли взмок седеющий чуб, большие треугольные ноздри страстно раздувались. Поверх хищно глодаемой куриной ноги Валентина смотрела в одну точку: на несоразмерно маленький рот арендатора. Она отгрызла хрящик, кинула Пирату, тщательно вытерла руки и губы. Закурила. За всеми этими действиями Валя не сводила глаз с разгоряченного сожителя. Ее кругленькие светло-карие глаза были абсолютно спокойны. Понять, о чем она думает, Ряба не мог. Валя так долго молчала, что он растерялся:

— Ты чего? Не нравится?

— Почему? Нравится. С Неметчиной не сравнить. И там ведь уже не Пиночет, нет?

— Ну какой Пиночет, он помер давно!

— А Че Гевара?

— Ты издеваешься?

— Нет, мудила грешный, это ты издеваешься!

Рыжие пружинистые патлы стояли торчком и шевелились, словно у Горгоны. Валентина нависла над столом, подобно глыбе мрамора, от которой следует отсечь все лишнее, а именно кружку с чаем, которую она держала в руке. Потому что в следующую секунду она с размаху запустила ею в стену и заревела сиреной:

— Почему я должна жить с идиотом, сорокалетним мудаком, и питаться этими мудацкими фантазиями Фарятьева! Я хочу нормальной, нормальной жизни, в своем доме, в квартире возле метро, чтобы дети ходили в одну школу, чтобы мужик ходил на работу и приносил домой зарплату, как у всех! Я хочу занавески, наконец, повесить свои собственные! Зеркало, блин, купить в раме! В ра-ме! Кастрюли тефлоновые! Лесопилка! Сучий потрох! Дровосек хренов! Ты вообще в руках держал больше ста долларов, чмо?

Коля никогда еще не испытывал со стороны любимой такого, скажем прямо, коврового бомбометания. Придя в себя, Ряба молча вышел из кухни, закинул на плечо рюкзачок и печально пробормотал:

— Эх, дурак… На кого тратил ум и сердце… Семь лет! Мещанка ты, Валя. Гусыня. А я, чтоб ты знала, такие деньги в руках держал, что вам всем — усраться, сроду не видать. Пошли, Пиря…

Пират радостным кубарем выкатился в прихожую, и дверь захлопнулась.

Явился Федя в пижаме, как-то по-взрослому, по-солдатски обнял мать:

— Не плачь, ма… Погуляют и вернутся… А почему ты не хочешь в эту Чилию?

Майя Михайловна гуляла с Клавдиком на Сретенском бульваре. Гуляла — громко, конечно, сказано. Старушка сидела на скамейке за спиной Надежды Константиновны Крупской (в порывистой фазе жизни, когда миловидная большевичка еще сама могла нарожать детей, а не только дать свое сомнительное имя родильному дому). Скотч-терьер Клавдий солидно семенил туда-сюда, там и сям метя красноватый песок аллеи. Майя Михайловна тревожно поворачивала за фланирующим песиком голову, что делало ее похожей на болельщицу пинг-понга в рапиде. Стоял светлый июньский вечер, цвела пыльная сирень. Гранитная дева отдавала дневное тепло, но Майя Михайловна по-стариковски зябла, закутанная в пальто с цигейковым воротником.

Деморализованный Коля поднимался с Пиратом от Трубной, куда в бессознательном состоянии зачем-то приехал на метро. В киоске возле театра современной пьесы хренов дровосек купил четвертинку. Он придирчиво ознакомился с репертуаром театра, не нашел ни одной пьесы Изволова и процедил: «Козлы…» Дойдя до Крупской, сел напротив старушки, следящей за скотчиком, свинтил крышечку и сделал большой глоток. Старушка бросила на него неодобрительный взгляд. Пират и Клавдий осторожно обнюхались.

— Клавдий, — строго сказала Майя Михайловна, — фу! Ко мне!

Но Клавдий весело прыгал на Пирата, отчего тот улыбался во всю пасть и легонько толкал малыша лапой.

Мизансцена показалась Коле (как раз дососавшему «маленькую») очень смешной. Он расхохотался.

Майя Михайловна вскинула голову, прищурилась…

— Не понимаю, что смешного? И потом, Саняша, почему ты опять пьешь в сквере? Ведь просила же!

— В смысле? — не понял Ряба. — Какой, пардон, Саняша?

— Ну ладно, хватит дурить. Пошли домой. Где костыли? И откуда этот пес?

«Э, — понял Коля, — бабуся-то отъехавши… Не дай Бог заблудится…» Он подошел к Майе.

— Вы где живете, мадам?

— Не валяй дурака, Изволов, — Майя Михайловна сморщила синеватые губы в улыбке.

Ряба наклонился, близоруко прищурился. Перед ним белело и тонко пахло пудрой старое, словно вуалью, покрытое морщинами лицо, выцветшие, явно в прошлом голубые глаза… В тех книжках, что принесла Валька, было много ее фотографий — невесты, а потом жены писателя Изволова, который не мог напиться с неприятными людьми. Она была очень красивая в молодости, Коля только забыл, как ее зовут.