Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 19

Так что война, вялая, но уже велась. А стороны тщательно готовились к тому моменту, когда огромные армии сойдутся в решающем бое. Более полутора сотен тысяч турецкой орды, более ста двадцати тысяч русской… наследницы Великой Орды.

А пока главнокомандующий спокойным, размеренным шагом направлялся к своему штабу. Тот располагался в одной из бывших турецких цитаделей, изрядно усиленной за последние месяцы. Перед ее древними стенами теперь угрожающе возвышались первая и вторая полосы русской обороны, набитые порохом и свинцом, разными укреплениями, разной артиллерией от ручных мортирок до осадных мортир и гаубиц.

Спустя час под сводчатыми потолками бывших покоев турецкой крепости повис густой табачный дым. Ласси не любил табачный дым. Только узнал, что курение, на самом деле, не полезно, ни сколько не согревает нутро, так и бросил сие пагубное пристрастие. А вот другие офицеры все еще курят. Но в обществе установилось правило, что говорить о зловонных запахах, как и о неприятном табачном дыме — не комильфо, не правильно.

Фельдмаршал обвел всех своим строгим взглядом, как пересчитал детишек на прогулке, кивнул удовлетворенно головой.

— Господа, я получил сообщение от фельдмаршала Матюшкина. Наш план обороны должен переходить в острую фазу, как сказал бы наш государь, — торжественно и сухо произнес Ласси на английском языке.

Штабной толмач тут же звонко продублировал слова ирландца на русском. Несмотря на то, что командующий Южной армией за годы службы вполне сносно изъяснялся по-русски, в моменты крайнего утомления он предпочитал говорить на родном языке. Впрочем, его цепкий, холодный взгляд при этом всегда сверлил переводчика — Ласси подспудно следил за тем, чтобы толмач доносил до собравшихся офицеров не просто слова, но и нужный, жесткий посыл.

— Донская, а ныне переименованная в Азовскую, армия должна будет подойти не позднее чем через две недели, встав с опорой на озеро Сиваш, — Ласси уперся кулаками в разложенную на столе карту, не сводя тяжелого взгляда с главного инженера Южной армии. — Поэтому необходимо уже прямо сейчас, с сегодняшнего дня, проверить все плоты, понтоны и лодки. Мы должны быть готовы помогать друг другу огнем и маневром, а в случае крайней необходимости — обеспечить армии Матюшкина возможность быстрой переправы на полуостров.

Он выдержал паузу, от которой в воздухе, казалось, зазвенело напряжение.

— Я надеюсь, здесь никому не нужно объяснять, насколько нам важно иметь бесперебойную связь и согласовывать наши действия по часам?

Действительно, объяснять это было никому не нужно. У Петра Ласси имелась одна, может, и не самая приятная, но крайне эффективная черта — дотошная педантичность. Он мог повторять одни и те же приказы десятки раз, вколачивая их в головы подчиненных. План предстоящей операции все офицеры, собравшиеся сейчас в крепости, знали от и до. Даже если любого из этих усатых, прошедших не одну кампанию командиров разбудить в предрассветный час и спросить, что должно случиться на втором этапе сражения за Перекоп, он без запинки назовет оба варианта действий, в зависимости от того, откуда именно ударят османы.

— Раз с этим всё ясно, то прошу вас, ротмистр Чирков, доложите, как действуют ваши драгуны, — голос главнокомандующего Ласси стал суше. — И еще. Комиссар Стрельцов, который нынче обретается при государе, с таким жаром выпрашивал у меня дозволение на эту вашу так называемую «охоту». Ну и как? Много ли вы наохотились? Много ли подбили дичи? Честь и совесть не беспокоит ли?

Пётр Петрович позволил себе не свойственную ему пренебрежительную усмешку. Старый европеец не слишком жаловал новомодные, не вписывающиеся в правила линейной тактики выдумки. Ну и эти подлые новые методы войны…

Алексей Иванович Чирков — один из тех отчаянных рубак, кого еще генерал-майор Матюшкин привлекал к личной охране государя императора в тревожном январе тысяча семьсот двадцать пятого года, — ни на секунду не стушевался под тяжелым взглядом главнокомандующего. Он лишь упрямо вскинул подбородок.

Чирков был ярким порождением новой эпохи. Получив по чину личное дворянство, бывший сержант изрядно возгордился. У него откровенно кружилась голова от того, как стремительно он взлетел в ротмистры. Именно таких «выскочек» всегда будет презирать старая родовитая знать, даже если сама она извлекала немалую выгоду из реформ Петра Алексеевича.

Но пока это глухое противостояние старого боярства и новых петровских выдвиженцев оставалось неочевидным. Огромная, почти подавляющая фигура императора надежно закрывала своих птенцов, не позволяя никому усомниться: именно они, проливающие кровь, достойны считаться лучшими людьми империи (наравне с теми же пришлыми немцами). Наступало время, когда любой смышленый мужик мог выслужить шпагу и потомственное дворянство — лишь бы верой и правдой служил государству да был к наукам приспособлен.

Тот же Чирков, к примеру, уже успел окончить недавно созданную офицерскую школу. Теперь он, пусть и плохенько, но владел голландским, совсем примитивно изъяснялся по-французски, а главное — бегло читал и сносно, без грубых ошибок, писал. Этого скудного багажа знаний ему с лихвой хватило, чтобы начать манерничать и нести себя с таким апломбом, который был бы свойственен какому-нибудь потомственному князю или графу.

— В ходе так называемой охоты, господин главнокомандующий, достоверно известно, что мы ликва… ликво… — ротмистр запнулся, мучительно подбирая непривычное иностранное слово.

— Ликвидировали, — усмехаясь в пышные усы, пришел ему на выручку сидевший рядом генерал-майор Зубилин. — Вы, Алексей Иванович, если уж хотите щегольнуть словечками из речей государя, так сперва проговаривайте их про себя. Они вельми сложные.

Чирков густо зарделся, пятна румянца проступили даже на шее. Ему страсть как хотелось казаться умнее, оперируя модными терминами, которые ввел в обиход сам император и которые теперь столичная молодежь старалась ввернуть к месту и не к месту.

Но когда ротмистр справился со смущением и озвучил сухие цифры потерь противника, в штабе повисла изумленная тишина. Цифры оказались поистине внушительными.

Пётр Петрович Ласси прикусил губу и глубоко задумался, барабаня пальцами по столешнице. В его классической картине мира просто не укладывалось в голове, что можно воевать так, как это делает сейчас этот выскочка-ротмистр. А ведь под началом Чиркова находился целый полк — пусть и разбитый на разрозненные стрелковые команды, но насчитывающий восемь сотен отборных бойцов.

Их тактика была пугающе грязной и эффективной. Отряды рассредоточились по всей протяженности оборонительных линий Перекопа. Каждую ночь двойки или тройки таких вот снайперов с нарезными штуцерами, накинув поверх мундиров бесформенные маскировочные балахоны цвета пожухлой степи, скрытно выдвигались на нейтральную полосу.

Они залегали в воронках, лощинах и кустарниках, сливаясь с землей. Они могли лежать часами в холодной грязи, не шевелясь и не разводя огня, ради того, чтобы сделать всего один-два выстрела — выцелить в османских траншеях разодетого, увешанного оружием турецкого офицера и всадить в него тяжелую пулю, после чего бесследно раствориться в сумерках.

Из тех сотен убитых турок, о которых доложил ротмистр, добрая четверть приходилась именно на командный состав. А обезглавить вражескую роту перед штурмом дорогого стоило. Ласси, как прагматичный военачальник, не мог не признать: значимость такой подлой, невидимой «охоты» многократно превосходила результаты десятка красивых линейных залпов.

Ласси так воевать не любил. Более того, эта новая тактика вызывала у него глухое, нутряное отторжение. Ему казалось, что он одобряет нечто запретное, неправильное, откровенно подлое. Пётр Петрович был плоть от плоти старой европейской военной школы, воспитанный в духе рыцарства и «правильной» линейной войны.

В его картине мира противнику нужно было смотреть в лицо, сходиться в честном строевом бою, демонстрируя солдатскую удаль. Враг должен был иметь если не равные шансы, то хотя бы возможность защититься. А хладнокровно, словно в тире, расстреливать ничего не подозревающих людей из новейшего нарезного оружия из-за кустов — это пахло не славной баталией, а банальным убийством.