Королева меняет цвет - Миненкова Татьяна - Страница 3

Она говорит об этом так жизнерадостно, словно о каком-то увлекательном и веселом приключении. Но я уверена: Валерьянка прекрасно знает, что в представлении ее ученикам я не нуждаюсь. Они знают меня почти так же хорошо, как я знаю их.

В каждом классе имеется своя иерархия, негласная разумеется. Есть король и королева, как в шахматах, а также ладьи и ферзи, кони и пешки. В моем, теперь уже бывшем, «В» классе король – Тимур Шестаков, а королева – я. Это не хвастовство – это статус, накладывающий определенные ограничения и обязанности. Не давать спуску ашкам – одно из неписаных правил. И оказаться в их классе для меня – неминуемое поражение.

– Идем, Аниса, – напоминает о себе классная, но я почти ее не слышу.

В голове гул, словно я стою на взлетной полосе и то тут, то там, ежесекундно взмывают в небо самолеты. Прежде чем уйти, в последний раз оглядываюсь на маму, но на ее лице бесстрастность и уверенность в том, что она поступает правильно.

Валерьянка, тоже не осознающая масштаба катастрофы, легко касается моего плеча, словно успокаивает, но мне хочется сбросить ее руку. Мысленно мобилизую все силы, чтобы выстоять, чтобы сделать вид, что это я так решила, чтобы теперь Полуянова ощущала себя рядом со мной не в своей тарелке.

Каждый шаг по окрашенному в светло-голубой коридору дается мне так, будто я иду на каторгу. Ноги кажутся налитыми свинцом. Концентрируюсь на текущем моменте, дышу, словно впереди у меня не позор и унижение, а просто очередной ответственный бой, который никак нельзя проиграть. Это помогает. И в шумный кабинет русского и литературы я вхожу так, словно ашки должны если не расстелить ковровую дорожку, то хотя бы поаплодировать при моем появлении.

Естественно, никто не аплодирует. Зато все ошарашенно замолкают, пока я лавирую по проходу вдоль рядов парт следом за Валерьянкой и, гордо задрав подбородок, застываю возле темно-зеленой доски.

– Доброе утро, – приветствует учеников классная, – сегодня к нам присоединилась новая ученица – Аниса Романова.

Шестнадцать пар глаз смотрят на меня с выражением одинакового непонимания и неодобрения. Я почти ощущаю волны негатива. Хочется принять боевую стойку, чтобы они не сбили меня с ног.

– Не такая уж и новая, – усмехается кто-то с задней парты, – со старыми дырками.

Пешка! Запоминаю комментатора и делаю мысленную пометку при случае выбить ему торчащие передние зубы.

– К нам Уэнсдей Аддамс перевели, – лениво подмечает девочка с цветными прядями в косах.

Она ладья, да и сравнение какое-то почти необидное получилось.

– Романова, что у тебя за странный траур? К нему розовые гетры не подходят! – едко интересуется тощий мальчишка с первой парты.

Он слон, но это не избавит его от последствий дурацких замечаний. Мне нравится черный, и он мне идет. А гетры подходят к жвачке, но ему не понять. Передаю взглядом, что траур будет у него, если он не разучится шутить по-идиотски.

Еще одна носатая пешка – подружка Полуяновой – шепчет ей достаточно громко, чтобы я тоже услышала:

– Аниса-крыса.

Пожалуй, со сломанным носом ей будет даже лучше. Я делаю еще одну мысленную пометку.

Сама Ксенька – их королева. Вряд ли мне удалось ввести ее в заблуждение своей уверенностью. Она прищурилась и смотрит на меня молча и зло. Усмехаюсь, подмечая ее новую прическу – удлиненное каре, взамен длинных светлых локонов. Стоило вчера прилепить ей эту жвачку повыше, чтобы была необходимость сбрить белобрысую шевелюру наголо. Мысленно нащупываю в кармане зажигалку и, прищурив глаза, даю Полуяновой понять: следующий выпад в мой адрес закончится для нее стрижкой-вспышкой.

– Хватит галдеть! – шум обрывается после окрика Валерьянки. – Не ожидала от вас такого!

Взгляд классной направлен на Полуянову, но вскоре я понимаю, что смотрит она не на Ксеньку, а на того, кто сидит с ней за одной партой: на Елисея Князева.

Когда-то в детстве мы вместе учились в музыкальной школе. Но я давно не та девочка с косичками, что ходила на вокал, а Лис уже не тот смешной веснушчатый мальчик с рыжими, как кленовый сироп, волосами, что играл на скрипке. Теперь он сын депутата городской думы, активист «Молодой гвардии», отличник, идущий на золотую медаль, и король ашек.

Ленивый и оценивающий взгляд Князева сквозь стекла очков направлен не на Валерьянку, а на меня. И хотя умением читать мысли я никогда не отличалась, прекрасно знаю, о чем он думает.

«Проблема» – это слово занимает сознание рыжего, словно восемь букв выведены у меня на лбу ярко-красным маркером.

Лис меньше всех желает моего появления в своем классе, потому что знает, что повлечет за собой мое появление. Я проблема, которая может стать поводом для начала войны, вдохновением для драк или срыва уроков. Но так же хорошо король ашек понимает: изменить что-то не в его силах.

– Аниса, садись с Кириллом, – продолжает тем временем Валерьянка, пока я все еще смотрю на Лиса в ожидании вердикта. Так и не поняв, как истолковать его короткий выдох, иду туда, куда мне указали. – С первой парты хорошо видно и проще понять новую тему.

– Вряд ли ей это поможет, – фыркает Кирилл – тот самый тощий слон, который уже имел удовольствие мне не понравиться.

Он не мог позволить себе встретить меня более радушно, даже если бы хотел. Но и я не могу оставить реплику без ответа. Отзываюсь так тихо, чтобы услышал только он:

– Если бы тупость была преступлением, тебя уже осудили бы на пожизненное.

Сосед по парте недовольно хмурится. Может, мне показалось, но сзади раздается тихий смешок, подтверждающий, что обмен приветствиями оценили по достоинству. Неужели Князев? Ну не Полуянова же.

Парочка за моей спиной выводит из равновесия и раздражает. Словно позади улей с разъяренными пчелами, и то, когда они выберутся наружу и покусают, – вопрос времени. Всеми силами стараюсь не показывать опаски. Открываю тетрадь с самым невозмутимым видом. Не потому, что так сильно хочется узнать о выдающихся писателях двадцатого века, а потому, что это помогает поддержать видимость самообладания.

– Исторические события не могут пройти мимо творческих людей, – вещает тем временем Валерьянка. – Революции, войны оставляют след не только в сердцах людей, но и в музыке, изобразительном искусстве и, конечно же, в литературе…

Она не повышает голос, как Раиса Степановна, классная вэшек, за пристрастие к крикам получившая прозвище Рупор. Там другие порядки – кто громче, тот и прав. Но у ашек и без этого тишина и дисциплина, хотя я догадываюсь, что на сей раз все это показное. Слишком показательно шуршат записки и шепотки. Все ждут перемены как момента, когда можно будет обрушиться на меня одномоментно.

– В творчестве Михаила Булгакова нашли отражение и Гражданская война, и Октябрьская революция, и период репрессий. Именно поэтому описание некоторых событий в его романах пронизано личными эмоциями…

Валерия Дмитриевна как ни в чем не бывало продолжает урок, а я слежу за тем, как курсируют записки и вибрируют в беззвучном режиме телефоны. Трафик ожидаемо замыкается на второй парте за моей спиной. Именно оттуда поступают команды пешкам. Слон Кирилл тоже участвовал бы в обсуждении участи нежелательной новенькой, но лишен этого права из-за того, что предмет обсуждения так некстати занимает место рядом с ним. Он компенсирует это несколькими тычками локтем, но тут же получает от меня не менее болезненные тычки в ответ.

– В текстах «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты» он исследует темы власти, свободы и человеческой природы на фоне революционных изменений…

Меня не беспокоит ви́дение революции Булгаковым, потому что гораздо важнее та революция, что назревает прямо здесь, в этом классе. В том, что ашки не примут королеву вэшек, я не сомневаюсь ни секунды, но есть еще один вопрос, который не дает мне покоя.

То, как воспримут мое отсутствие мои, теперь уже бывшие одноклассники. И получится ли вернуться, когда я сумею убедить маму отказаться от этой глупой во всех отношениях затеи? Сейчас мне очень хочется думать, что все это ненадолго и вскоре моя жизнь станет прежней, а этот день забудется, словно страшный сон.