Королева - Каттер Ник - Страница 3

Максимально осторожно я снова давлю на дверь. Петли скрипят, когда щель сужается… Жужжание прекращается. Я чувствую осу через дверь: ее тельце теперь зажато между деревом и рамой. Как в тисках.

Шум усиливается. Тварь пытается вывернуться. Это сводит с ума, оглушает, приводит в ярость…

Я бью плечом в дверь.

Звук такой, словно трескается блестящая оболочка конфеты. Словно гигантское драже M&M с начинкой раскалывается на кусочки.

Когда я открываю дверь, верхняя половинка осы падает на пол. Она бьется, как взболтанная банка колы, проткнутая гвоздем. Хуже всего то, что тварь все еще пытается меня ужалить. Даже несмотря на то, что часть тела, необходимая для этого, прилипла к дверному косяку.

Я наступаю на нее. Хрясь. Очень приятное ощущение.

Я беру телефон со стола в офисе. Открыв YouTube, просматриваю основные каналы телевещания: CNN, ABC, CBC, NBC-BBC, FOX. Все новостные камеры на земле направлены на клуб гольфа и охоты Сент-Катаринс, который к настоящему времени начинает напоминать замок из песка, созданный безумцем.

А где-то там, в прямом эфире, наша героиня наблюдает за ухудшением своего положения. Маргарет Карпентер, девочка в самом центре гнезда.

Лампочки на кухне мигают. Осы перегрызли провода? Они могут действовать как при свете, так и в темноте: для них, конечно, это не имеет значения. Но для меня? Если свет погаснет, я окажусь в ловушке среди этого зловещего жужжания…

Выйдя из офиса, я возвращаюсь к кухонной двери. К смотровому окошку. Атмосфера в бальном зале, похожем на собор, мрачная, темная, воздух заполонен осами, которые порхают над теми немногими столиками, что еще не превратились в кашицу. Свет проникает сквозь стеклянную крышу, но бо́льшая часть стекол теперь покрыта шишковатыми сотами гнезда. Главные двери бального зала покрыты слоями гнезда, испещренными выходами-воронками или, возможно, входами, бумажистыми и сбивающими с толку, как паутина люковых пауков.

Там что-то начинает двигаться. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь понять, что… о господи. Нет. Нет.

Гости.

Они рожают.

Я полагаю, именно этот глагол вы бы использовали, чтобы описать представшее зрелище. Я наблюдаю, как это происходит в первый раз, и от ужаса мой язык прилипает к нёбу.

Первой эта участь постигла женщину. Красивую, как звезда старого кино. Она наблюдает за мной. Она не совсем мертва, хотя, не сомневаюсь, мы обе об этом жалеем. Во взгляде женщины есть что-то жутковатое, как в глазах с портрета, следящих за тобой из рамы.

Она стоит на коленях, с прямой, как шомпол, спиной. Ее пальцы дрожат. За широко открытыми глазами что-то шевелится. Подергивается и мечется, как личинка или только-только появившийся на свет головастик.

Ее горло раздувается. Я представляю себе мячик для гольфа, пропущенный через садовый шланг. Женщина беззвучно давится, губы растягиваются в мерзостной, слишком широкой улыбке, когда какое-то ужасное внутреннее давление заставляет ее рот открыться. То, что я вижу (вижу-вижу…[1] – раздается у меня в голове тошнотворный голос) сквозь ее раздвинутые зубы, напоминает мне поезд метро, мелькающий под тротуарной решеткой, проблеск огромного ребристого двигателя, с грохотом проносящегося мимо… (…что-то красное). Это нечто разрывает ее раздувшуюся шею, раздирает мягкое нёбо и ломает челюсть – зубы выпячиваются на восемь сантиметров из-под нижней губы, напоминая каретку сломавшейся пишущей машинки, когда что-то толстое и покрытое сухожилиями врезается в нёбо. Голова женщины откидывается назад, когда то, что находится у нее внутри, сворачивается в жуткий штопор, легко проходящий сквозь хрупкую преграду и входящий в свод черепа, проникающий в голову – в теплую, богатую воспоминаниями кашу мозга. Череп так чудовищно распирает, что глаза разъезжаются в стороны, глазницы сжимаются в горизонтальные щели, пока глазные яблоки не лопаются, а нос сплющивается. Череп продолжает расширяться, кости удерживаются в узде благодаря эластичности кожи, и вот наконец я улавливаю звук, доносящийся из-под кухонных полотенец, засунутых под дверь, напоминающий хлопанье мокрого белья на сильном ветру, – но на самом деле это ее вырванный с корнем язык, толстый и фиолетовый, как освежеванная змея, шлепает по щеке.

На мгновение мне кажется, что мы с этой женщиной меняемся телами. Я чувствую вкус того, что находится у нее внутри, на собственном языке… шершавое прикосновение этого кошмарного тела к моим вкусовым сосочкам. Ощущение – словно гладишь кошку против шерсти…

Зазубренный отросток вонзается в макушку женщины. Отступая, он вонзается снова, и снова, и снова. Неустанное движение поршня. Череп женщины раскалывается при каждом проколе, кожа головы отделяется от кости и ленточками сползает со лба и задней части шеи.

Существо, которое, кажется, почти целиком состоит из рта, вырывается из верхней части ее головы. Его тараканьи придатки находят опору на скользком льду ее черепа, когда оно выпихивает себя наружу точно так же, как люди с трудом вылезают из слишком обтягивающих задницу джинсов.

Торс женщины прогибается, кожа комкается, а грудная клетка складывается как гармошка. Женщину снова гнет, на этот раз в обратную сторону, ее позвоночник чудовищно изгибается, ребра выпирают сквозь маленькое черное платье, пока из нее выходит эта штука, похожая на лишенную раковины устрицу, покрытую сухожилиями.

Но страшнее всего даже не это. Дело в том, что, когда эта штука вылезает из женщины, покрытая влажными хрящами и синеватыми прожилками, она делает это пожирая.

Увидев это, я отшатываюсь от окошка, меня рвет желчью. Я заползаю на столешницу и представляю себя в гробу, зарытую глубоко под землей. Лучше так. Лучше там, чем здесь.

Но перед этим я в последний раз бросаю взгляд в окошко.

Я вижу там моего знакомого. Аллана Теллера, парня, с которым мы вместе выросли. Аллану восемнадцать лет. Он учится в выпускном классе Нортфилдской средней школы, как и я.

В отличие от меня, Аллан скачет по полу бального зала, голый и истощенный, вымазанный в веществе, которое выглядит как картерное масло, но, вероятно, является чем-то гораздо более ужасным.

Давным-давно, в шестом классе, мы с Алланом вместе трудились над проектом на уроке естествознания. Аллан обжег руку о горелку Бунзена и скулил, как маленькая сучка, посасывая кончики пальцев.

Теперь Аллан стоит на четвереньках и обнюхивает то, что осталось от женщины в черном платье. Схватив ее челюстями, он трясет своим черепом, пронизанным венами, как терьер с резиновой игрушкой в зубах; кусочки мяса отскакивают от его щек, как мячики для падлбола[2], окрашивая лицо кровью.

Затем Аллан щурится на свет, льющийся через окошко, – тот отбрасывает в бальный зал воронку, напоминающую луч маяка. В нем Аллан выглядит съежившимся, его похожие на палочки руки трясутся – смахивает на жука, когда поднимаешь камень, под которым он прятался, наполовину окуклившегося, покрытого клочками паутины.

Я замечаю, что половых органов у Аллана Теллера больше нет. Между его бедер торчат два затвердевших, похожих на вяленую говядину отростка. Если я правильно помню из наших уроков по сексуальному воспитанию в девятом классе, это его семенные пузырьки. Но для меня они похожи на антенны… как будто огромный муравей заполз внутрь Аллана, и его усики пронзают стенки мочевого пузыря, извиваясь между ног.

– Какого ж хера, Аллан, – слышу я свой голос, цепляясь за горькие остатки здравомыслия. – Какая тварь превратила тебя в это?

Вот только я сама знаю ответ на этот вопрос. Эта тварь там, с Алланом и похожим на трилобита существом, которое когда-то было Чедом Дирборном и Уиллом Стинсоном, а теперь превратилось в извивающийся товарный поезд, патрулирующий тенистый бальный зал.