Губернатор мусорного острова (СИ) - Парсиев Дмитрий - Страница 17

— А ты не такой уж и дурак, — усмехнувшись, вертухайка дала мне расписаться в журнале и отсчитала из кассы тридцать тысяч рублей новенькими тысячными купюрами.

Я протянул руку за деньгами, но вертухайка отдала не сразу.

— Бар «Корона», зерг. Я бываю там вечерами по четным дням.

Это она мне сейчас намекнула, что не прочь сойтись поближе? Нет уж, спасибо. В свободное время сада-мазами пусть с бритишами занимается, если ей на службе не хватает.

Я кивнул, забрал деньги, вымелся из здания и с наслаждением вдохнул полной грудью вонючий мусорный воздух свободы. Я первым припустил в обратном направлении, не сказав ни слова. Ривьерцы так же молча шли следом. Остановились и перевели дух только у моей печки. Все прошло сравнительно гладко, но я лишь теперь осознал, насколько сильно рисковал.

— Аристотель, вот деньги за тех троих, — я отдал ему пачку купюр.

— Сколько здесь?

— Тридцать тысяч. По десятке за нос.

— А как делить, Вик? — Аристотель уставился на меня вопросительно.

— Как хотите. Лично мне из этих тридцати серебренников не надо ни копейки. Я бы предпочел раздать деньги тем, кто пострадал от мерзавцев. Детям, женам… кого они без кормильцев оставили.

Как ни странно, предложение не встретило возражений. Даже наоборот.

— Вик, это будет очень хороший поступок с твоей стороны, — проникся Аристотель.

— Не с моей стороны, а с нашей, — поправил я, — Вы тоже все молодцы. Не испугались.

Я собирался вернуться к работе, солнце стояло еще высоко, но ривьерцы настаивали, что я должен присутствовать при передаче денег потерпевшим.

— Вик, не обижай людей. Это не должно выглядеть подачкой с барского плеча, — увещевал меня Аристотель, — Просто поприсутствуй, говорить ничего не придется.

Как ни хотел я добить за сегодня четвертый уровень харвестера, но согласился. Не то, чтобы доводы Аристотеля показались такими убедительными, просто не хотелось портить мужикам настроение. Они заслужили небольшого победного парада, а оставшаяся пара часов до заката погоды не сделает. Слитки уложили в рюкзак Аристотеля, но тащить мне на своем горбу не позволили. Один из мужиков взвалил рюкзак на себя.

По пути ривьерцы припоминали, сколько людей и, соответственно, чьих родственников продали в рабство ватажники. Я в этом обсуждении участия не принимал, потому что все равно никого не знаю.

В поселке они начали заходить в хибары. Особо остро нуждающимся давали побольше, кому-то — поменьше. Я не лез в их расчеты. Старался стоять в сторонке. Правда, уже на втором «адресе» начали собираться люди, а вскоре нас окружила толпа. Вся Ривьера хотела знать подробности.

Аристотелю, чтобы непрерывно отвечать на вопросы, сыплющиеся со всех сторон, пришлось промочить горло неразбавленным спиртом. Под этот шум я потихоньку отступил в толпе и ушел в свою хибару. Не люблю больших скоплений еще с тех времен, когда отбивался в метро от полчищ зомбаков.

Закрывшись у себя, прилег на коврик. Так или иначе мужчины сами управятся с выдачей «единовременных пособий». Иван Арнольдыч обещал сегодня озвучить цену на слитки, Аристотелю не меньше моего любопытно, сколько тот будет готов платить. Зайдет за мной обязательно.

Я слышал, как усиливается, приближаясь к моей двери, шум от множества голосов, а потому, когда в нее постучали, думал, это он и пришел. Но вошел не Аристотель, а Куся. В одной руке она сжимала несколько тысячных купюр, а другую руку прижимала к груди.

Я ждал, что она что-нибудь скажет, но Куся никак не могла начать говорить, будто у нее в горле застрял ком. А потом из ее глаз даже не полились, а прямо брызнули слезы. Куся разрыдалась и кинулась меня обнимать.

— Куся, так твой мужик тоже…? — спросил я оторопело.

Она мелко закивала, не прекращая рыдать. Я прекрасно понимал, что Куся благодарна мне не за деньги. Что деньги? — пыль. Она благодарна за возвращенную веру в справедливость, давно забывшую дорогу в эти скорбные нищенские трущобы.

Я ее не останавливал и не мешал, позволив выплакаться до дна. Когда она затихла, осторожно погладил ее по спине.

— Мне нужно идти, Куся, — сказал мягко, но настойчиво.

Она опомнилась, спохватилась, подскочила на ноги.

— Вик, я сегодня испеку пирог с рыбой и картошкой, — пообещала она.

— Пирог — это здорово. Надеюсь, Аристотелю достанется кусочек?

— Этому алкашу⁈ — возмутилась Куся, мгновенно став привычной кусачей бабой, — Ладно уж… оставлю кусок с угла.

Как только она вышла, сразу зашел и сам Аристотель.

— Вик, ты теперь наш герой, — сообщил он слегка заплетающимся языком.

— Вот этого мне только не хватало, — проворчал я недовольно, — Ну что, идем к Арнольдычу?

Иван Арнольдыч встретил нас приветливо, хотя, возможно мне это показалось, немного нервничал. Он снял очки, подышал на линзы и тщательно протер бархатной тряпочкой.

— Ну что я могу сказать, молодые люди, — начал он несколько формальным тоном, — Технологи проверили состав слитков. Спектрального анализа, само собой, не проводили, партия слишком мала, но базовый химанализ показал хорошую чистоту металлов.

— Так это здорово, — обрадовался Аристотель, выкладывая на прилавок новую партию слитков, — Лития пока немного, но тоже имеется.

Иван Арнольдыч провел взвешивание как вчерашней, так и сегодняшней партии. Пощелкав на калькуляторе, озвучил итоговую сумму в пять тысяч триста рублей. Я эту сумму воспринял сдержанно, зато Аристотель радовался за двоих.

Расплатившись со мной, Иван Арнольдыч сморщился и посмотрел на меня сквозь линзы очков с какой-то мукой во взгляде.

— Что-то не так?

— С тобой хочет пообщаться один человек, — приемщик еще раз поморщился, — Он здесь в подсобке.

Иван Арнольдыч откинул крышку прилавка, пропуская меня в смежное помещение. Похоже, не вышло у Ивана Арнольдыча никому про меня не рассказывать. Нашелся человек, которому он не рассказать не смог.

— Вик, я тебя здесь подожду, — сказал Аристотель.

— Не надо, — я отмахнулся, — Иди к моей хибаре, скоро подойду.

Я прошел в подсобку, тесное помещение с единственным окном, да и то до половины завалено принятым за день хламом. В самом центре в единственном старом кресле сидел человек лет сорока, одетый в костюм тройку. Из рукавов пиджака выглядывали белоснежные манжеты, застегнутые на малахитовые запонки. На пальцах увесистые перстни. За спиной два мрачных мордоворота в крупную коричневую клетку. Месседж ясен как белый день. Передо мной бандитский авторитет.

— Значит, ты и есть тот самый молчун, который заговорил, — голос у авторитета был хрипловатый и даже скрипучий, как будто простуженный навечно.

— Я и есть, — ответил я, — Меня зовут Вик.

— Ты не лишен манер, Вик, — не столько одобрил, сколько отметил авторитет, — Нищие редко представляются. А меня зовут Санни Красный, слыхал наверно?

— Слыхал. Вы крышуете сбор цветного лома.

Санни Красный рассмеялся простуженным приглушенным смехом. В его внешности не было и намека на красный цвет. Я бы скорее назвал его Санни Серым.

— Так и есть, для нищих я тот, кто крышует сбор цветмета, — продолжил он, резко оборвав смех, — Если бы я задал тот же вопрос бедняку из пригорода, тот бы сказал, что Санни Красный крышует увеселительные заведения.

— В пригороде практически не бываю, — сообщил я, припомнив, как сжег бар, в котором меня пытались подпоить и продать в рабство. Как бы не вышло, что тот бар тоже относится к увеселительным заведениям, находящимся под патронажем Санни Красного.

— Хорошо, что ты сам заговорил об этом, Вик, — продолжил Санни Красный, — Нищие не ходят за пределы вонючего побережья. А ведь есть не только пригород, в центре острова есть города с красивыми кварталами и дорогим домами.

Я пожал плечами неопределенно. К чему клонит Санни Красный пока непонятно, но, вроде бы, предъявлять за сожженный бар он не собирается.

— Ты сейчас гадаешь, Вик, зачем я с тобой об этом говорю. Зачем трачу на тебя свое время, — озвучил догадку Санни Красный.