Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Громова Наталья - Страница 7

Но оказалось, что жить вместе они не умеют. Только со временем научатся обходить углы – лучше чувствовать друг друга.

И снова Шварц возненавидел юридический факультет, на сей раз Московского университета, его старательных студентов, его профессоров: “Дисциплины ваши не то что противоречат, а несоизмеримы всему моему миру”.

Никто особенно не интересовался, как часто он бывал в университете, и он там почти не появлялся. Шварц пытался учиться, но это получалось у него всё хуже.

В сентябре 1914 года он неожиданно прыгнул в поезд на Николаевском вокзале и уехал в Петроград, где теперь жила Милочка. У неё были именины. Он купил хризантемы – других цветов во время войны в продаже не было. Всё закончилось скандалом: в пылу ссоры он растоптал букет. Милочка тогда тихо сказала: “Вот так у нас и будет. Всё, что ты мне отдаёшь, ты потом растопчешь”. А он в те дни страшно ревновал её, чувствовал, что она отдалилась, что между ними выросло нечто неодолимое.

Во время следующего приезда он увидел в её доме юнкера Третьякова, который явно за ней ухаживал. Но самое тяжёлое произошло на следующий день. Накануне он стоял под её окнами, зная, что там юнкер. А утром пришёл, когда Милочки не было дома. Хозяйка впустила его в её комнату. Там он увидел дневник и начал читать. В нём Милочка писала, что рада приезду Жени, но главное, что она влюблена в юнкера и никак не может понять причину его застенчивости. Шварц-то прекрасно знал, что его соперник догадывается, какую роль играл когда-то в её жизни майкопский юноша.

Он выбежал из дома, долго бродил вокруг каналов, а потом, сдержавшись, сказал ей (не выдав, что читал дневник), что понял её настоящие чувства и что им нужно расстаться навсегда. Милочка молчала в ответ.

После этого Шварц решил идти добровольцем на войну. И как только принял это решение, заметил, что “мир, потерявший цвет, ласковость, таинственность, стал понемногу как бы приходить в чувство”. К тому же “уход на войну одним ударом разрубал запутавшийся узел… университетских дел”. И облегчал вину перед теми, кто на фронте каждый день рисковал жизнью.

Однако его остановила телеграмма отца: “Запрещаю как несовершеннолетнему поступать добровольцем”.

Примчалась в Москву мама. Между ними давно была утрачена близость, и это мешало их общению. Мама, как всегда, сокрушалась. Она написала отцу, что Женя опять ничего не делает, ничем не интересуется. У неё даже, оказывается, мелькнула мысль – не лучше ли и в самом деле ему пойти на войну?

В 1952-м Евгений Шварц оставит в дневнике такую запись: “Теперь мне кажется, что она была права. Но она не решилась, не посмела отправить меня в эту жестокую школу. И уехала”.

Заканчивался учебный год. Предстояли два экзамена: история философии права и римское право. Второй экзамен никак не давался. Евгений скаламбурил в телеграмме домой: “Римское право умирает, но не сдаётся”.

Историю философии права с грехом пополам осилил. Этого было достаточно, чтобы перейти на 2-й курс и с чистой совестью уехать на каникулы. Будет лето 1915-го. На всю жизнь запомнится поход с друзьями через Кавказский перевал.

И снова ненавистная Москва.

Евгений Шварц твердо знал: юридические науки не имеют к нему никакого отношения.

Москва так и не стала добрее. Всё в ней оставалось чужим и унылым: Миусская площадь, Серпуховская, Тверская, Охотный Ряд, Владимиро-Долгоруковская улица, Малая Бронная, паутина переулков… Теперь ещё Замоскворечье, 3-й Павловский, Филипповский…

Трамваи, которые в отличие от майкопских имеют разные номера, разбегаются по разным маршрутам. Маленькие лавочки, киношки, пивные, хриплые голоса проституток.

И всюду грязь, грязь…

Нет, дом Пашкова на холме был прекрасен. Полюбил Шварц и Третьяковскую галерею. Ходил туда, когда душила тоска. Собор Василия Блаженного “разбудил ненадолго”.

За эти три года случались и особенно яркие впечатления.

Как-то бродил по Кремлю. Неожиданно почти столкнулся с Шаляпиным, который в те дни снимался в фильме “Царь Иван Васильевич Грозный” по драме Л. Мея (“Священный трепет, майкопский благоговейный ужас охватил меня”).

Попал во МХАТе на “Вишнёвый сад”. В роли Епиходова – Михаил Чехов (“С удивлением подумал: ‘Так вот, значит, как можно играть?’”).

Оказался в Политехническом музее на вечере футуристов. Поразил Маяковский (“…был весел. Играл. Не актерски играл, а от избытка сил”).

И всё же писал Евгений Шварц Лёле и Варе Соловьёвым (Наташа, закончив медицинские курсы, работала в Москве, в лазарете): “Здесь холодно, даже очень холодно и скверно… Когда цветок оторвешь от родной почвы – от умирает. Шлите же, шлите мне майкопское эхо с местной жизнью…” (имелась в виду газета “Майкопское эхо” с разделом “Местная жизнь”).

Наконец: “Последний экзамен у меня 8-го мая, и потом удираю”.

Из чужой Москвы рвался домой. Теперь его дом был в Екатеринодаре – родители перебрались туда. Они с грустью ждали непутёвого сына, с тревогой думали о его будущем.

Он по возрасту ожидал призыва.

Любовь к Милочке Кричевской постепенно перегорит, но она будет продолжать сниться ему во сне. Эта любовь, как он признавался себе, научила его “считать праздник обыкновенным состоянием человека”. В свой 60-й день рождения он записал в дневнике: “Сейчас, когда я вспоминаю те годы, они представляются залитыми таким светом, что он и сейчас горит. Я в 60 лет вижу Майкоп, брожу по тем же улицам. Два человека – Юрка Соколов и Милочка – вот от кого зависел мой рост тогда и вся моя жизнь в дальнейшем”.

…Последний раз приедет он в Майкоп к друзьям-“соловьятам” в 1916-м, на Рождество. Город становился другим, “даже аллеи в городском саду обвалились, подмытые рекой”.

К сожалению, почти во всех биографических статьях о Шварце повторяются одни и те же непроверенные сведения. Говорится, что во время Гражданской войны он служил в Добровольческой армии, участвовал в знаменитом Ледяном походе Корнилова, был контужен, вследствие чего и получил тремор рук. Где же документы, на которые опираются эти утверждения?

В 1991 году Е. М. Биневич и Л. В. Поликовская выпустили первый свод материалов к биографии – “Житие сказочника Евгения Шварца”. Там, в комментариях к воспоминаниям Николая Чуковского, действительно сказано, что Евгений Шварц “участвовал в Ледяном походе” и что об этом сообщили составителям книги “близкие друзья Шварца – И. Березарк и В. Соловьёва”. Но, во-первых, они в то время не были рядом со Шварцем, а во-вторых, информация об этом сообщении документально так и не была подтверждена.

Спустя почти два десятка лет, в 2008-м, в книге “Евгений Шварц. Хроника жизни” Е. М. Биневич от своей предыдущей версии отказался: “Ответа на вопрос, как Евгению Шварцу удалось освободиться от армейской службы, нет”.

Попробуем предложить обзор доступных нам документов, отражающих жизнь Шварца этого периода.

Документы: письма к сестрам Соловьёвым; “Послужной список прапорщика военной пехоты Евгения Шварца”, сохранившийся в Государственном военно-историческом архиве; воспоминания Наталии Григорьевой (Соловьёвой), а также документальные данные, представленные в исследованиях по истории Гражданской войны.

Прежде всего обратим внимание на записанное Евгением Биневичем в апреле 1973 года воспоминание Наталии Васильевны Соловьёвой (Григорьевой), свидетеля детства и юности Шварца: “Руки у Жени стали дрожать лет с 17–18. У его отца дрожали руки. Но как только он брал в руки скрипку, всё было в порядке”. (Правда, ссылка на отца вызывает вопрос: ладно, скрипка, а скальпель? Он же был хирургом?)

Далее по хронологии.

Лев Борисович Шварц по воинской повинности был приписан к Екатеринодару, где жил до поступления в Казанский университет. Шла Первая мировая. Его призвали и назначили ординатором в Екатеринодарскую войсковую больницу. Родители Льва Шварца давно уже умерли. Он поселился с семьей у младшего брата, Александра Борисовича. Весной 1916 года приехал сюда и Евгений Шварц.