Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Громова Наталья - Страница 4

Невольное мамино раздражение, с которым она теперь иногда разговаривала с подрастающим Женей, он стал приписывать собственному несовершенству.

В 1950 году Евгений Львович Шварц оставит в дневнике запись: “Но думаю, для Вали, может быть, небесполезна была эта моя ненависть. Его не коснулась изнеживающая, райская атмосфера, в которой я рос первые годы. Не пережил он и изгнания из рая и связанного с этим изгнанием чувства вины, которой не можешь понять”.

Во время войны, в 1943-м, Шварц напишет для детей сказку “Два брата”. О том, как Старший пообещал родителям, уезжавшим в город за новогодней елкой, побыть Младшему вместо отца, но увлекся “Приключениями Синдбада-морехода”… Младший скучал, томился и просил брата: “Поиграй со мной, пожалуйста”. Старший терпел-терпел, потом схватил его за шиворот, крикнул: “Оставь меня в покое!” – и вытолкнул во двор, в тёмную ночь. И попал Младший в плен к злому прадеду Морозу… Сказка страшная, но, конечно, со счастливым концом.

…Изгнанный из рая, ошеломлённый одиночеством и нежданно обрушенной на него пустотой, мальчик подрастал. Сперва негодовал и рвался назад в счастливую, ласковую жизнь. Потом решил, что не пускают туда по собственной его вине – он этого рая просто-напросто недостоин.

Достаточно жёсткую оценку, без всяких сантиментов, без снисходительной улыбки, спустя годы даст этому мальчику в дневнике Евгений Шварц: “Вспыхнуло воображение, а разум отстал, несмотря на чтение запойное и беспорядочное… А воли и вовсе не было. Я понимал, что веду себя не так, как положено, но своими силами выбрать линию поведения не мог. Я кричал, когда сердился, и плакал, когда огорчался, как маленький, хоть и понимал уже, что это мне не по возрасту”.

Неудобный подросток, он грубил матери, вступал в глупые пререкания с отцом, изводил младшего брата. Нетерпеливый в общении со сверстниками, неловкий, он часто лез в драку. Бывал неудержимо говорливым, рассыпал шутки, заражал всех своим безумным весельем. Мучительно хотел нравиться – приобрел привычку заглядывать в лицо тем, с кем вступал в разговор. Казался очень общительным, открытым, весь как на ладони – обманчивое впечатление.

Никто и не подозревал, что весельем, шумом, неуемными речами он скрывал границу, за которой оставалось нечто, никогда и никому не проговоренное, что берег он внутри себя “тайные мечты”, “тайные мучения”…

Игра, невидимая другим, во многом оставалась содержанием его жизни. Ему уже восемь, а он дружит с целой армией маленьких человечков. Они живут у него под одеялом, он оставляет им место, закутываясь на ночь. Живут счастливо, едят сладости, читая за едой, сколько им вздумается, имеют двухколёсные велосипеды, путешествуют. И есть у него воображаемый конь. Призвать его надо особым свистом сквозь зубы. Можно вскочить на него и ехать в библиотеку, в лавочку, в булочную, но только соблюдая осторожность, чтобы встречные не угадали по походке, что он скачет верхом.

Ни с кем не делился он мистическим страхом темноты, населённой странными и недобрыми существами. На задних ногах входила ночью в комнату лошадь – привидение…

Никому он, не сочинивший ещё ни строчки, не доверил своей мечты, пожалуй, даже не мечты, а непоколебимого решения – стать писателем. Один только раз проговорился маме, но она признание его приняла недоверчиво: “Для этого нужен талант”. И он спрятал свою мечту на дне души.

И продолжавшийся мучительный страх за маму скрывал он от всех.

“Время роковое” (так определил в своём дневнике детство и юность Евгений Шварц) – время трудного взросления – пришлось на десять с небольшим лет майкопской жизни.

Отец, лишённый права жить и служить в губернских городах, выбрал местом обитания небольшой уездный город в предгорьях Северного Кавказа – Майкоп. Этот город, близкий к краю Российской империи, привлекал к себе представителей интеллигенции, предпочитавших избегать близкого общения с властями. Спустя десятилетия Шварц напишет о бытовой неукоренённости людей, попавших в Майкоп поневоле: “Им всё казалось, что живут они тут пока”.

В Майкопе происходило трудное, но одновременно счастливое взросление Евгения Шварца. Спустя полвека вспоминает он благословенный переезд туда семьи: “На родину моей души, в тот самый город, где я вырос таким, как есть. Всё, что было потом, развивало или приглушало то, что во мне зародилось в эти майкопские годы”.

Обыкновенный южный провинциальный город, утопающий в зелени в начале лета, тёплой зимой тонущий в непролазной грязи. А в жёлтом от зноя сентябрьском Майкопе подымался песчаный смерч до самого неба.

Город “несмирный”, где с камнями “край ходил на край”. Весёлый город, где свадьбы с пением шли по улицам. Вообще, по воспоминаниям Шварца, много пели в Майкопе…

Как-то его поразила мысль, что все жившие во времена его детства умерли. И он записал об этом в дневнике: “…и ни одной собаки майкопской, которую я тщательно приручал и приваживал, нет в живых…”

Память вызывала из небытия прошлое. Пережитое начинало воскресать день за днём, и явственно вставали перед глазами картины и события.

Городской сад над обрывом. Недалеко от главной аллеи – белая музыкальная раковина. Напротив – небольшой пьедестал. Говорят, на нём должны поставить солнечные часы. Солнечные часы так и не появились…

Театральный занавес в Пушкинском Доме. На нём – крупные, как виноград, морские брызги у ног Пушкина. Взрослые почему-то не одобряют эту копию с картины Айвазовского.

Папа в тунике и красной тоге на сцене Пушкинского Дома в спектакле по пьесе Герцля “Благо народа”. После окончания спектакля Женя вместе с залом хлопает, стучит ногами и кричит. Кричит, кажется, громче всех.

Нетерпеливое ожидание перед столом библиотекарши – какую книгу вынесет она из глубин хранилища?

Под тяжёлой от вишен ветвью прячется он с книгой на крыше сарая.

Поднятые мамой среди ночи, они с Валей, завернувшись в одеяло, босиком по кирпичному холодному тротуару бегут к соседям Соловьёвым. Над крышей их дома прыгает пламя.

Отряды городской самообороны собираются возле тех домов, где ждут погромщиков-черносотенцев.

В папином кабинете проходят собрания. Об этом приказано молчать.

На привычной дороге встречается Женя с одним знакомым деревом: “Я не могу объяснить теперь, чем оно так нравилось мне и каким образом я с ним подружился. Знаю только, что каждый раз я с ним здоровался и ласково гладил по коре, украдкой, чтобы никто не заметил”. Всё это вернётся к нему уже во взрослом возрасте в его долгих прогулках по Комарово.

Каждое лето выезжал он с родителями туда, где было море: Одесса, Сочи, Адлер, Анапа, Туапсе… Всегда тосковал по Майкопу, но на всю жизнь к этой тоске прибавилась и тоска по вечно праздничной морской пелене…

Удивительно, как Шварц смог запомнить многие десятки людей, прошедших через его майкопские детство и отрочество!

Помнил, как звали домовладельцев, у которых его семья снимала квартиры, помнил имена соседей, аптекаря, хозяина роликового трека в городском саду, Валиных нянек, фельдшера из отцовской больницы, кучера, приезжавшего поутру за отцом на линейке, хромого пианиста в синематографе, членов городской управы, артистов любительского театра, любимых и нелюбимых учителей, училищного сторожа, одноклассников, с которыми пробовал он дружить…

Первые пять лет в реальном училище считал “тёмным средневековьем” своей жизни.

Поутру вставал тяжело, ссорясь с мамой. Завтрак казался отвратительным, а бутылка молока, что мама клала ему в ранец, – позорной.

Мучительными были уроки арифметики – читал задачу несколько раз, не умея сосредоточиться, ничего не понимал и начинал решать её наугад. Даже молился сначала, но рубли не делились на аршины…

На уроках, связанных с общественными дисциплинами, любил говорить, но часто говорил глупости. Это возмущало его учителя Бернгарда Ивановича. Тот утверждал, что необходимая вообще-то самоуверенность у Шварца “переходит границы”.