Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Громова Наталья - Страница 2

Жизнь уходит, пусть хоть что-то останется от сегодняшнего дня – встречи, мучительные попытки работать, скука в Союзе, “бессмысленная радость бытия”, беспричинная тоска…

И практически без абзацев, неожиданно – оглядка, вхождение в “колею”. Оглянуться – воскресить то, что пережил когда-то. И учиться писать, чтобы рассказать о виденном и пережитом.

Сегодняшнее так и осталось в основном в рукописи, а воспоминания разошлись по разным публикациям.

“Да, камни – воспоминание. Именно поэтому они разъединены. Отрывочны. Мы тоже помним то день, то минуту, редко-редко месяц подряд”. Запомнился отдельный миг, но он “неразрывно связан с целым долгим периодом, который окрашен ясно и существует рядом с тем, что пережито сегодня”.

“Я пробегаю, зажмурившись, наполненный мерцающей тьмой зал и бросаюсь на шею маме. Это было в 1902 году”.

И сразу: “А сегодня, в пятидесятом, был солнечный день”.

Или: “Были актеры. Играли с Катей в карты. Пишу, а дождь все льет”.

В 1952 году он пишет в дневнике: “На этих днях я шел по Комарову. Чинилась линия. И вот – было это, примерно, часа в три, и солнце сияло вовсю – вспыхнули на высоких столбах уличные фонари. И разом, не успев понять почему, ощутил я радость, точнее, предчувствие радости. И только через несколько мгновений понял я, что предчувствую начало сеанса в электробиографе братьев Берберовых”.

Чаще ассоциации не столь прямые. 26 декабря 1950 года напишет про пустую суету сегодняшнего дня, про то, как на юбилее Прокофьева случайно увидел: Михалков ловит взгляд Фадеева. И вдруг продолжение записи: “В Екатеринодаре я услышал разговор, который нанес рану моей душе…”

Запись, оставшаяся неопубликованной, о тяжелой бессоннице из-за дочкиных неприятностей в университете и о том, как после обеда провалился в тяжелый сон: будто мама рассказывает ему по телефону, шепотом, чтобы отец не услышал, что плохи дела у брата.

“‘Плохи?’ – ‘Ужасны’, – шёпотом отвечает мама”. Шварц понимает, что брат Валя опять студент и плохи его студенческие дела.

Пробуждение связано с мыслью – скрыть это от папы.

“А, да, папа умер, – вспоминаю я, почти проснувшись, – но ведь мама жива, жива… – и, только очнувшись совсем, понимаю, что и мамы нет на свете. <…> Я не видел, как умерла мама и, очевидно, в глубине души не уверен в её смерти. Этот мучительный телефонный разговор совсем, повторяю, растревожил меня” [3].

Убедиться, что не умерло, что живо то, что осталось в памяти, что направило его собственную колею – затем и пишутся воспоминания. Это основной источник нашего знания о начале жизни Евгения Шварца.

Шварц в дневниках практически каждый год отмечал: в 1943-м – “Мне исполнилось сорок шесть”, в 1947-м – “Сегодня мне исполнилось пятьдесят”, в 1950-м – “Ну вот и проходит пятьдесят четвёртый день моего рождения”. А в 1951-м оглянулся назад: “В октябре 1904 года исполнилось мне восемь лет”. Помнил, что в тот день получил в подарок “Рыжик” Свирского и “Капитана Гаттераса” Жюля Верна…

Родился Евгений Львович Шварц в октябре 1896 года. По старому стилю 9-го, по-новому – 21-го. Родился в Казани, где его отец Лев Шварц получал в университете профессию врача, а мама Мария (урождённая Шелкова) училась на акушерских курсах.

Евгений был их вторым сыном. Первый в шесть месяцев умер от детской холеры.

В 1947-м Борис Эйхенбаум, после своей поездки в Казань, привезёт Евгению Шварцу весть о том, что дело его отца сохранилось в архивах университета. Евгений Львович переписал в свой дневник текст из книги “Казанский государственный университет им. В. И. Ульянова-Ленина за сто двадцать пять лет” (1804/5 – 1929/30) [4]: “Лев Борисович (Васильевич <по крёстному отцу>), еврей, сын мещанина.<…> В 1892 г. зачислен на медицинский факультет Казанского университета, причём ректор предложил инспектору студентов учредить за Шварцем ‘особо бдительный надзор’ ввиду данных, изложенных в характеристике Екатеринодарской гимназии. В характеристике говорилось, что Шварц в бытность в VIII классе ‘точно переродился, стал раздражителен, дерзок, запальчив, начал выказывать недовольство на гимназические порядки, был замечен в дерзком отношении к старшим’. В 1896 г. Шварц крестился в связи, по-видимому, со скорой женитьбой на православной (М. Ф. Шелковой). В 1898 г. Университет окончил”.

Разглядывая на 185-й странице фотографию отца, Евгений Шварц добавил в дневник: “…совсем маль-чик, с очень славным, мягким выражением. Отец умер в 1940-м и не знал об этой книге. И мама тоже. Жалко”.

В каникулярное время Шварцы ездили из Казани или к маминым родителям в Рязань, или к папиным, в Екатеринодар. В Рязань – чаще, там ведь дом, который мама любила, а Женя был бесконечно привязан к маме. Её любовь к дому Шелковых воспринимал как собственную.

К родственникам мужа Мария Федоровна относилась напряжённо. В Екатеринодаре предпочитала у них не останавливаться, снимать неподалёку квартиру.

Вспыльчивая нервная бабушка не ладила с самолюбивой неуступчивой Жениной мамой. Ссоры бывали бурные и столь частые, что мальчик принимал их как данность – видно, так и положено в жизни – не быть свекрови с невесткой в мире.

Дед – Борис Шварц, владелец мебельной мастерской, к внукам всегда с лаской, а вообще в обиходе суров и молчалив, за что у соседей получил прозвание “англичанин”. А дети его и жена были очень горячими. Чувств своих екатеринодарская бабушка сдерживать не привыкла. Женя знал явление “столь же обыденное, как дождь или ветер: ‘У бабушки истерика’ ”. “Бабушка, окружённая сыновьями, которые её уговаривают и утешают, вертится на месте, за-ткнув уши, ничего не желая слушать, повторяя: ‘Ни, ни, ни, ни!’”.

Зато большая семья Шелковых, как вспоминал Евгений Шварц, хоть и ютилась в тесной квартире, вообще слыла весёлой – все любили насмешничать, разыгрывать, вышучивать друг друга. Странно, но, судя опять же по записям Шварца, его мать была человеком отнюдь не лёгким, к весёлым розыгрышам не склонным.

Дедушка Федор Шелков – рязанский цирюльник в давнем смысле этого слова, он не только брил и стриг, но и зубы рвал и, случалось, заменяя лекаря, отворял кровь. На окне его цирюльни шевелились в банке чёрные пиявки. Оказывается, Шелковым он стал, взяв фамилию жены, а прежде назывался Ларин. Евгений Шварц не сразу разобрался в этой непонятной истории: дело в том, что дед был незаконнорождённым сыном рязанского помещика Телепнева и, верно торопясь забыть о неправильности своего происхождения, отбросил придуманную для него фамилию Ларин.

И в той и в другой семье по семь детей. И Шварцы, и Шелковы дали своим детям образование. Шварцы к тому же приглашали в дом учителей музыки.

Во время Жениного детства Лев Борисович часто играл на скрипке. Но маленькому Жене интереснее всего была не отцовская музыка, а чёрный деревянный футляр, который он осторожно открывал в отсутствие отца. С восторгом тихонько трогал струны и вдыхал запах канифоли…

Почти все Шварцы и Шелковы с увлечением участвовали в любительских спектаклях. Отец – всё больше в трагических ролях. Мама – в характерных. Но потом она долго пребывала в удрученном настроении, не веря похвалам и своему успеху.

Кстати, истерики екатеринодарской бабушки – может, они тоже в какой-то степени из области театра, своеобразной домашней игры, помогающей разрешить семейные ссоры?

Маленький Женя часто играл в бабушкины истерики – вертелся вокруг себя, приговаривая: “Ни, ни, ни…” Другая любимая игра появилась после того, как по настоянию русской бабушки – маминой мамы – повели его в церковь, к причастию. Там священники в светлых ризах пели, взмахивая кадилами. И он дома величественно поворачивался в разные стороны, взмахивал воображаемым кадилом и тоже что-то пел…

В екатеринодарском доме двухлетний Женя впервые увидел двоюродного брата Тоню – своего ровесника. В его воспоминании об этом знакомстве вместились стулья (очень высокие!), на которые посадили малышей, Тонина шапочка с помпоном, шоколадные плитки в руках у каждого, да ещё “с фокусом” – нужно суметь дернуть за язычок, и собачка, украшающая обёртку, откроет глаза…