Несовместимость (СИ) - Юлианова Ника - Страница 1

Владимир

В себя меня возвращает ядреный аромат больничного антисептика. С трудом поднимаю будто свинцом налитые веки. Глаза режет яркий свет индикаторов медицинской капсулы. Красный сменялся жёлтым. Жёлтый – зелёным.

Зеленый означает, что все хорошо. Со мной так точно. А что же Тор? Мой единственный сын… Мой большой маленький мальчик.

Видно, в ответ на возмущение в моих показателях в палату врываются сразу несколько человек. Прохожусь по их лицам взглядом. Знакомый врач, незнакомы врач… И моя правая рука – Александр Костин. Единственный человек во всем чертовом мире, который знает обо мне все…

– Что с Тором?

– С ним все хорошо.

– Он в состоянии передвигаться? Я хочу с ним поговорить, – не прибегая к словам, сообщаю Алексу.

Костин мрачнеет. Как и всегда, когда ему приходится выбирать между правилами, описанными в протоколах, и моим приказом.

– Вам обоим показан полный покой.

Полный покой. После того как мы с сыном едва не сдохли, смешно слышать нечто подобное.

– Я не спрашивал, что показано, – хриплю, с досадой отметив, как слабо звучит мой голос. – Я спросил, может ли он передвигаться. И насколько это для него безопасно.

– У него оттяпали половину печени, чтобы пересадить тебе, – рявкает вслух Алекс. – Как думаешь?!

Я хлопаю глазами, через чип подключаясь ко всей закрытой для других информации. Камерам… И отчетам. И не веря в то, что настолько слаб, вновь отключаюсь.

В следующее свое пробуждение я чувствую себя намного бодрее. И все же требую встречи с сыном. Даже тогда еще не до конца понимая, что обман длиной в столько лет раскрыт! А потом осознание все же приходит. И на короткое мгновение меня охватывает невыносимое облегчение. С души падает неподъемный груз. Я подтягиваюсь на локте, расплачиваясь за собственную подвижность тупой, пульсирующей болью.

– Он знает? – взволнованно спрашиваю у Алекса, хотя ответ вроде бы очевиден. В конце концов, нашу совместимость Тору нужно было как-то объяснить. А сам роюсь в килотоннах информации, откапывая те самые минуты сразу после выстрела…

– Естественно. Мне пришлось сказать.

Боги… Я поднимаю взгляд к потолку. Белому, гладкому, безупречному. Как все то, что мы строили, год за годом вымарывая из системы все лишнее, опасное, непредсказуемое. И выродившееся.

– Позови мне его, Алекс. Сейчас же.

– Уверен, что готов к этому разговору?

Нет! Но я слишком близко подошел к мысли, что могу потерять его, так и не сказав правды. Молчание в этой ситуации стало бы непозволительной роскошью. Тем более что мой мальчик и так все знает.

Дверь отсека отъезжает в сторону. Медики вкатывают мобильную платформу. За ней – еще одна фигура. Высокая. Широкоплечая. Бледная до синевы. Тор.

Он идет сам. Идет медленно. С ненавистной мне осторожностью человека, который спас мою чертову жизнь слишком большой ценой.

Наши взгляды с сыном встречаются, и на секунду во мне поднимается что-то первобытное, жадное… И хлещет наружу, заставляя Тора отвести взгляд.

– Впечатляет, Владимир, – замечает он хрипло. – Нас обоих чуть не убили, а ты уже собираешь совещание.

Врачи замирают. Алекс тоже. Я же киваю Тору на кресло, стоящее рядом с капсулой, и командую остальным:

– Оставьте нас.

Не смея спорить с Первым консулом, посторонние спешно ретируются, а Виктор послушно опускается в предложенное кресло. Наверное, это можно считать добрым знаком? То, что он принял мое предложение, вместо того, чтобы начистить мне рожу?

Хмыкаю. Может, мое воспитание дало свои плоды. Тор с годами точно стал более сдержанным, что, впрочем, не означает, что он не начистит мне рожу позже. Он бы мог. Плоть от плоти моей – отличный боец. Весь в отца. И даже лучше.

Мысли несутся вперед. Молчание затягивается. Но вовсе не потому, что мне нечего Тору сказать. Я столько раз проигрывал этот разговор в своей голове! Раз за разом, да… Год за годом. До хрипоты, которой никто не слышал.

– Ты, наверное, хочешь спросить, почему я вас бросил?

– Наверное, – Виктор пожал широченными плечами и криво ухмыльнулся.

– Ты примерно понимаешь, в каком состоянии находилось общества к тому моменту, как мы узнали, что Ума беременна?

– Примерно, да.

– Я не буду скрывать… И не буду пытаться себя обелить. Зачатие от двух абсолютно неподходящих друг другу людей могло дать массам, уже готовым к внедрению Акта, надежду на то, что без него можно обойтись… Тогда как все наши исследования доказывали, что человечество вымрет, если не применять каких-то радикальных мер по его спасению. Твое появление – необъяснимое чудо… Но человечество находилось не в том положении, чтобы уповать на чудеса… Если бы кто-то узнал о случившемся…

– Поднялся бы бунт, – Виктор сощуривается.

– Да! Людям было бы плевать на все исследования, доказывающие, что несовместимые союзы ведут к вымиранию. Им хватило бы одного-единственного прецедента. Тебя. И каждый решил бы, что именно ему повезет. Что именно его любовь – особенная. Что именно для него безжалостная статистика сделает исключение. А еще, если бы этот случай получил публичную огласку, у тебя бы не было нормального детства. Тебя бы разобрали на части. Ты стал бы подопытным кроликом для системы. Я не мог этого допустить.

Беру паузу, чтобы чуть усмирить дыхание. Убеждаю себя, что Виктор слишком долго варился в этой системе, чтобы не понять, каких жертв она от меня потребовала. И не быть категоричным. Особенно теперь, когда он сам счастлив.

– Ты меня ненавидишь?

– Мне пока довольно трудно определиться с тем, что я чувствую, – сипло замечает Тор. И во второй раз за этот бесконечный, кажется, разговор у меня с плеч спадает еще немного тяжести. – Что я знаю точно, так это то, что не хотел бы оказаться на твоем месте. Ты любил мою мать?

– Больше жизни. За свою карьеру, Тор, я принимал тысячи сложных решений, но ничто не давалось мне тяжелее, чем отказ от тебя и Умы. Ч-черт. Отвернись. Я, кажется, сейчас заплачу.

Тор хмыкает и проводит ладонями по безупречно красивому лицу. Я не понимаю, почему в публичном контуре до сих пор не появилось никаких тупых теорий заговора, основывающихся на нашем с ним внешнем сходстве. Для себя я этот факт объясняю тем, что мы с его матерью генетически несовместимы, что полностью исключает любые инсинуации вокруг этой темы.

– Не надо. Мне и без твоих слез хреново.

– Иди, отдыхай. У нас впереди куча времени, чтобы все обсудить… Сейчас же я просто хотел убедиться, что…

– Что?

– Что ты в принципе захочешь со мной разговаривать.

– Кое-кто меня учил ставить интересы системы выше собственных.

– Да. И ты оказался лучшим моим учеником, сынок…

Готов поклясться, что Виктор вздрогнул. М-да… Видно, не стоило мне спешить. Но что уж – это слово жгло язык. Сколько всего в нем было! Невысказанного. Тайного. Скрытого…

Он ведь даже не представляет, как часто мне хотелось… Не знаю. Обнять его! Похвалить! Сказать, как же невыносимо я им горжусь. Но даже сейчас ни черта не получается, потому что нас не вовремя разгоняют врачи. А Тор как будто и рад смыться. О, я так его понимаю. Сам едва жив после случившегося разговора.

Мне приносят еду. Я не чувствую её вкуса. Механически жую, не отрываясь от потока входящих данных. Доклады. Сводки. Сигналы. Система не рухнула, пока я валялся в отключке. Уже хорошо. Значит, я правильно ее выстроил.

По краю сознания мелькают команды, которые раздает Алекс. Я слышу обрывки мелькающих в административном контуре сообщений, как то: «перенести заседание», «закрытый канал», «никаких утечек». Все правильно. Мир не должен знать, насколько близко Первый консул подошел к собственной смерти.

Я допиваю воду, принимаю таблетки согласно предписаниям врача. Ложусь и сразу же отрубаюсь.Просыпаюсь наутро с намного более ясной головой, чем накануне.