Сталинград (СИ) - Градов Константин - Страница 4

Он сказал «тяжелее», и никто не переспросил, насколько. Считали одно и то же про себя: тяжелее — значит плотнее зенитки, значит меловых кругов завтра больше, а машин на стоянках меньше.

Морозов, сидевший у входа, подал голос — негромко, как говорят о деле, не о страхе:

— По узлу бомбами зайдём?

— Две машины с сотками, остальные эрэсами и пушкой, — ответил я. — По батарее — бомбы, по переправе и скоплению — реактивные и пушка. Заходы распределю на исходном, по тому, как лягут зенитки.

— Время прежнее. Четыре пятнадцать. — Трофимов свернул карту. — Соколов, твоя шестёрка первой.

Я вышел из землянки во втором часу. По капонирам ещё горели коптилки под сетями, ещё катили баллоны, ещё считал вслух заряжающий. У седьмой стоянки Прокопенко сводил заплату на заклёпки — последний ряд, при лампе, которую теперь держал не Сёмин, а воткнутая в землю стойка. Сёмин ушёл досыпать остаток ночи; завтра ему была не машина, а наряд по стоянке.

— К четырём будет, — сказал Прокопенко, не оборачиваясь. — Прогрею в три тридцать. Чехол сниму перед самым. — Поддёрнул заклёпку, ударил раз, другой; на конце консоли встал последний холодный кругляш в ряду, и заплата стала глухой на стук, как родной металл.

Я записал в наряд: шестёрка, четыре пятнадцать, узел у Россошки, две машины с бомбами, первым иду я. Завтрашнее утро было уже расписано — по бортам, по времени, по цели. Оставалось его поднять.

К четырём по краям полосы выставили старт: огни в железных банках, прикрытые сверху жестью так, чтобы свет ложился вниз, на колею, а не вверх, под раму. Несколько по одной стороне, пара по дальней — больше в темноте и не надо: лётчику хватит знать, где земля кончается. Прокопенко прогрел семёрку в половине четвёртого, как обещал, снял чехол перед самым и отошёл от плоскости туда, где я его уже не различал, — только слышал, что не ушёл.

Запускались по очереди. Стылый предрассветный воздух мотор брал тяжело: схватывал не с первого оборота, кашлял, отплёвывался и только потом выходил на ровный бас. Один за другим в темноте оживали моторы по капонирам, и стоянка, всю ночь возившаяся молча, разом встала на голоса — густо, в землю, так что под ногами отдавало.

Я вырулил между двумя рядами огней, на исходную. За ней не было уже ничего — только чернота над Доном, без края и без низа. Туда, в эту черноту, и предстояло поднять шестёрку — борт за бортом, по приборам, на ощупь. Ночь не должна была провалиться в утро незаметно: её поднимали в воздух.

В четыре пятнадцать на Конной было ещё темно. Шестёрка уходила в темноту по одному, на слух: мотор за мотором, короткая дача газа, синий выхлоп, который гас раньше, чем машина отрывалась от полосы. Сжатый воздух из баллона проворачивал винт, мотор схватывал, горбатый разбегался по чуть видной полосе на два костра по краям — больше ориентиров не было. Я взлетел третьим. Семёрку Прокопенко поднял к сроку: заплата по правой плоскости держала, кромка не свистела. Перед тем как пустить меня в темноту, он провёл ладонью по шву на консоли — там, где вчера зашивал, — и убрал руку. Своё он сдержал.

Собрались над аэродромом на четырёхстах, в той серой мути, что стоит за полчаса до света, и пошли на запад. Шестёрка: я с Захаровым, Морозов с Тихоновым, Бабенко с Паниным. Под Бабенко и Паниным висели сотки — батарею у переправы надо класть бомбами, эрэсами такую цель не возьмёшь. Остальные шли с реактивными и пушкой. Воробьёва я оставил на земле, в запасе: пять исправных и одна моя, латаная, — вот всё, что полк давал на это утро.

Вчерашняя колонна была работой на ходу: догнал, прошёл, сжёг, ушёл. Сегодня был узел, а узел — другое дело. Узел стоит на месте и ждёт. То, что стоит и ждёт, успевает закопать зенитки и пристрелять к себе подходы. У переправы через балку немец держал батарею, к ней по сходящимся дорогам стягивал технику, и всё это надо было разбить за то время, что нам дадут, — а дадут немного, потому что ждали.

Светало, когда мы вышли к Россошке. Узел открылся с тысячи, от солнца, как я и повёл: заходить со светлой стороны, чтоб им смотреть на нас против света. Переправа, у переправы батарея — приземистые силуэты под маскировкой, по дорогам машины, повозки, тягачи, стянутые к утренней переправе. Я повёл глазом по подходам, ища, откуда встретят.

У переправы, где дорога сходилась в горло, тёмными квадратами лежала свежеотрытая земля — капониры под зенитки, отрытые за ночь. Копали в темноте, наспех, и копали не вообще, а под нас: ждали с утра именно отсюда, со светлой стороны, откуда я и повёл.

Встретили раньше, чем я довёл. За километр до цели по нам ударило — не снизу, а сверху и спереди, выше нашей высоты. Чёрные разрывы с рваным краем встали по курсу, один, другой, с упреждением. Тридцать семь миллиметров. Одна тяжёлая позиция за переправой, и доставала она нас там, куда счетверёнки не дотягивались: на подходе, на высоте, на выходе. Бил расчёт грамотно — клал не туда, где мы были, а туда, где будем. Я качнул машину, сбил ему упреждение. Счетверёнки пока молчали. Берегли низ. Ждали, когда мы сойдём к земле, в их эшелон.

Я вывел кнопку передачи.

— Бабенко, Панин — по батарее, с ходу, один заход и сразу с набором вправо, в солнце, чтоб тяжёлая вас по высоте не достала. Остальные за мной в круг, по переправе и скоплению. Тридцать семь за переправой: на подходе и выходе ниже пятисот долго не висеть, под него не лезть. Михаил, лента.

— Полная, — отозвалась задняя.

Бабенко с Паниным пошли на батарею первыми.

Снизились с разворота, с тысячи до семисот, легли на батарею с ходу, один за другим, чтоб тяжёлой досталась пара целей, а не одна. Шли отлого, не пикируя — горбатый не пикировщик, — и сыпали по всей позиции разом, не выцеливая отдельный ствол. Сотки сошли, две машины, восемь бомб; от первой пары вниз пошли тёмные капли, отстали по инерции, легли с упреждением на скорость. Встали кусты разрывов, один за другим, по приземистым силуэтам под сетью. Батарею накрыло дымом и поднятой землёй. Тридцать семь повела было по уходящим, но Бабенко с Паниным уже задрали носы и тянули в солнце, на тот угол, где тяжёлая их теряла. Один заход — и обе вышли. Батарея молчала.

Я повёл круг.

Первый заход — эрэсами по переправе. Довёл настил в прицел, сошёл реактивными с обеих консолей. Реактивные легли по настилу и по тому, что у настила скопилось, — повозки, передки. Доски настила встали дыбом, одна повозка свалилась с края в балку вместе с упряжкой; переправа осела, перекосилась. Я провалился над самым настилом, обдав его выхлопом, и потянул вправо, в круг, с набором.

И тут ожил низ. Снизу навстречу пошли трассы — счетверёнки, две или три, по обочинам у переправы. Мы сошли в их эшелон, и они начали класть по кругу, в ту точку, через которую мы проходили по очереди. Это была их работа, и делали они её спокойно, как на полигоне.

Я довернул на второй заход, ниже, на четыреста, по тягачам на ближней дороге. Дал из пушки, короткими; отдача шла в плечи через всю машину. Тягач встал, за ним второй. Сзади ударила турель — Михаил по счетверёнке слева, длинной.

— Слева подавил. Лента — половина, — пришло из задней, ровно.

На третьем проходе по кругу семёрку и саму достало. Что-то коротко стукнуло слева под кабиной, по бронекорпусу, — счетверёнка дотянулась. Снаряд не вошёл, прошёл по касательной: я почувствовал это не ушами, а спиной, через бронеспинку, как короткий тупой толчок. Машину качнуло, но приборы остались на месте, мотор не сбился, ручка ходила. Двадцать миллиметров под малым углом — броня свела его в борозду и отпустила вбок. Для того она и стоит. Штурмовику это вышло вмятиной в корпусе да ещё одной заплатой Прокопенко на вечер. Я довёл круг.

Тридцать семь всё это время работала сверху. В свалку трасс над дорогой она не лезла — стояла за переправой и клала разрывы там, где мы выходили из круга вверх, по высоте, на отвороте. Низ держали счетверёнки, верх — она; между ними оставался узкий коридор, и в этом коридоре мы держали круг, платя за каждый заход то корпусом, то плоскостью.