Сталинград (СИ) - Градов Константин - Страница 1

Балку Сухую я положил под левую плоскость и довернул на колонну — длинный сырой овраг поперёк степи, ещё затянутый по дну туманом, остался ориентиром, от которого я строил заход. От балки к северу, на грунтовку от Котлубани к третьему мосту, вытянулась цель, и я повёл восьмёрку так, чтобы солнце, едва оторвавшееся от горизонта, осталось у нас за спиной и било немцу в глаза, а не нам.

Цель нам дали с вечера, одной строкой и одним квадратом: тыловой подвоз противника к северному фасу, дорога Котлубань — третий мост, удержать. Севернее, за этой дорогой, наши уже которые сутки били встречными контрударами с севера, пытаясь срезать немецкий коридор к Волге, и всё, что шло по грунтовке к фронту — горючее, снаряды, понтон, — шло против них. Колонну надо было не напугать, а сорвать: остановить на дороге и сжечь столько, сколько успеем за то время, что даст нам немец.

Я держал тысячу двести. С этой высоты колонна читалась вся, от головы до хвоста: голова уже втягивалась к мосту, хвост ещё стоял у балки, а между ними растянулось десятка четыре единиц — грузовые вперемешку с тягачами, и в голове, и в хвосте по серой коробке бронемашины. Шли плотно, без разрыва, как ходят в тылу, где ещё не ждут штурмовиков с утра.

Немец увидел нас раньше, чем я довёл прицел. По обочинам встали первые разрывы — заградительный по нижнему эшелону, короткие грязные хлопки с песком и сколами внутри, парами справа и слева от дороги. Я разобрал по ним, что у колонны есть зубы: счетверённые автоматы, на тягачах, по краям. В лоб, на первом заходе, они ещё мажут. Опасны они станут на круге — когда расчёт обживёт нашу дугу и начнёт класть с упреждением, в ту точку, куда мы придём сами.

Я нажал передачу. — Восьмёрка. Работаю первым, пары за мной, интервал держать. По голове и по коробкам — эрэсами, по кузовам — пушкой. Один заход, потом круг. — Принял. — Захаров, справа от меня. — Принял. — Морозов. Гладков с Сёминым отозвались следом, в два голоса, на полслове перекрыв друг друга. — Михаил, держи верх. Прикрытие на трёхстах; сойдут немцы сверху — доложишь сразу. — Верх чистый, — отозвалась задняя кабина.

Прикрытия было — пара Як-1, на весь наряд. Маловато, но иного не давали. Восьмёрка пошла вниз парами, размыкаясь к боевому интервалу: ведущий, за ним с отставанием ведомый, чтобы на заходе не толкаться, а на выходе не пересечься.

За спиной у меня четвёртую неделю сидел сержант Ковальчук — Михаил, как я звал его в эфире, — стрелок, двадцати лет. Семёрке заднюю кабину прорезали в августе, в дивизионных мастерских, — одной из первых в полку; турель, ствол и чужие теперь глаза позади меня. Двухместных у нас пока считанные, остальные в эскадрилье летали, как летали всё лето, — одни, с пустым и слепым хвостом. Я к стрелку ещё привыкал: к тому, что верх теперь не мой, что сзади есть чужие глаза и свой ствол, и что отвечаю я с того августа не за одну машину, а за две жизни в ней.

Я отдал ручку от себя. Стрелка указателя скорости поползла вправо, балка качнулась и ушла под капот, и грунтовка с колонной встала в прицел.

Голову я взял на семистах.

Бронемашина сидела в прицеле серой каплей, чуть смещаясь влево, пока я доводил нос. Я выждал, пока она не легла под марку, и на пятистах сошёл эрэсами с обеих консолей — все восемь, залпом.

РС ушли вниз с коротким шипящим толчком, оставив за собой дымные нити. Неточные, по площади — иначе ими и не бьют. У головы встали разрывы: один с недолётом, по обочине, второй накрыл коробку, и она осела на дорогу, перегородив её передним.

Я довернул, прошёл из пушек по второму кузову и по третьему. ВЯ била коротко и зло, по две-три, машину подрагивало в такт очереди, и снизу, из-под капота, тянуло пороховой гарью. Под крылом мелькали кузова и чёрный дым от головной. Один, не добежав до кювета, выронил то, что нёс, и упал лицом в дорогу. Люди. Я отдал газ до отказа, прошёл над дорогой на полутораста и пошёл вправо, с набором, в круг.

По спине семёрки прошла дрожь — Ковальчук дал из турели по обочине. — Слева счетверённый. Подавил. — И сразу, другим голосом: — Командир, справа у хвоста вторая снялась с тягача. Разворачивается по кругу.

Этого я с боевого курса видеть не мог. Голова машины смотрела на дорогу, не на хвост. Я взял его доклад как карту: вторая счетверённая ждёт теперь не у головы, а на выходе из круга справа — там, где мы по привычке разворачиваемся пошире. — Принял. Выход из круга короче, влево, под балку. Справа не подставляться.

За мной в круг пошла первая пара. Захаров — по середине, где кузова стояли плотнее; Морозов с Тихоновым — по хвосту, по второй коробке. Гладков с Бабенко замкнули дугу следом, добивая то, что я поджёг в голове. По дороге к мосту встала сплошная полоса — огонь, дым, поднятая земля, — и в неё, один за другим, входили все восемь. Вертушка: пока один на боевом курсе, второй уже довернул, третий заходит, и над колонной всё время кто-то бьёт. Я вёл круг широко и низко, прижимаясь к степи, и держал разворот по той дуге, на которой идущий за мной не попадал в мой след и не лез под мой сброс.

Вторая счетверёнка, та, что Ковальчук засёк у хвоста, теперь доставала нас с правой обочины — с того самого широкого правого разворота. Расчёт уже переехал туда и ждал. Я повёл выход короче и влево, под обрез балки, в её мёртвый угол, где ствол уже не опускается, и за мной этой же дугой пошли остальные. На широкий правый разворот, где немец держал упреждение, не подставился никто.

Второй заход — ниже. Четыреста.

По хвосту, по той коробке, что Морозов только зацепил. Эрэсы. Сразу пушка. Коробка встала, от неё метнулся к кювету один человек. На четырёхстах низ был ближе, цель крупнее — и расчёт у обочины ближе тоже. Трассы счетверёнки теперь висели прямо по носу, тянулись в лоб, наливаясь навстречу. Я довернул на выходе, сбивая ей прицел.

И тут тряхнуло.

Не в мотор — выше и правее, по плоскости, ближе к концу консоли. Машину повело вправо, я поймал её ручкой. — По правой пришло, — Ковальчук. — Дыра с ладонь, по элерону не зашло. — Принял.

Давление масла и температура стояли на месте. Обороты держались на номинале, под две тысячи сто. Ручка ходила вправо так же, как влево — тягу не перебило. Семёрка шла. О дыре по концу консоли я знал ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть машину на курс: не в моторе, не в управлении, до вечера терпит. Я довернул на круг.

Третий заход я положил по середине колонны, по тому, что ещё не занялось, — пушкой, пока в прицеле оставалось целое. Дорога к мосту встала сплошным дымом, чёрным от горючего и серым от поднятой земли; сквозь него я заходил уже по памяти, по тому, где минуту назад стояли кузова. Захаров доложил коротко: осколком развалило край фонаря, стекло держится, машина идёт. Морозов добивал хвост. Колонна кончилась как колонна — осталось добивать отдельные машины, и за это добивание мы платили временем над живой ещё зениткой.

Над целью мы стояли семь минут.

По нашим меркам это долго. Семь минут — это время, за которое счетверённые с обочин успевают пристреляться по кругу и взять кого-нибудь уже не по плоскости, а по мотору или по кабине. На четвёртом заходе они взяли Сёмина.

Напрямую я этого не видел — был на боевом курсе, держал прицел. Я услышал Панина: — Сёмин дымит. Мотор. Отвернул со снижением, домой.

Я довернул, нашёл Сёмина взглядом. Его машина теряла высоту, за ней тянулся бледный жгут — не чёрный, масляный, а серо-белый, по системе охлаждения; пробило радиатор или рубашку, и мотор теперь жил считанные минуты. Сёмин летал на одноместной, как почти все ещё в эскадрилье; задней кабины, стрелка, глаз за спиной у него не было. Он уходил курсом девяносто, через ту же степь, по которой мы шли утром, к ближнему краю своих. Панин держался при нём, выше и сзади. — Сёмин, что у тебя. — Мотор греется. Тяну, сколько даст. До своих дотяну. — Голос ровный, по короткой форме, без задержки. — Панин, проводи до посадки. Доложишь, где сел. Остальные — ещё заход и отход на сбор, курс девяносто. — Принял, — Панин.