Я и баб(к)а, я и маг (СИ) - Гусина Дарья - Страница 3

— Чего? — напряженно уточнил ребёнок.

— Я неправильно выразилась. Реинкарнация — это рождение вновь. А здесь речь об обычном переселении души. Из тела в тело.

Молька осторожно покачала головой и слегка от меня отодвинулась. Я бы сама от себя отодвинулась, если бы могла. Тем временем пришлось со стадии отрицания сразу перейти в стадию принятия, минуя злость, торг и депрессию: коленям стало больно, спина ныла, и мне срочно нужно было встать.

Друзья, добро пожаловать в новую книгу. Это бытовое попаданство с элементами реалрпг и женской бояръки. О-о-очень много быта и подробного обустройства, развитие навыков героини, драконы и котики. Романтическая линия тоже состоится )

В соавторстве с Дарьей Гусиной

Глава 2

Подняться самой не вышло — верхняя часть тела упорно тянула к полу. Хорошо, что на помощь пришла Молька. Получилось своеобразное «тянем-потянем» и «тяни-толкай», и, в конце концов, я с трудом встала на ноги.

Голова немного кружилась. Но сердце уже не колотилось так бешено, как пять минут назад. Игла в мозгу пропала, но о ней всё ещё напоминала тупая боль. В сознании медленно формировалась не очень приятная и даже можно сказать пугающая мысль. Что если это не сон?

Во время магнитных бурь мне почему-то часто снились кошмары. В основном, классические, с чудовищами, и довольно редко настолько оригинальные, как сейчас. Ведь иначе как кошмаром случившееся со мной я назвать не могла.

Помнится, как-то раз мне приснилось, что мы с кошкой Дусей, внезапно заговорившей со мной на чистом русском языке, убегали от тираннозавров. На бегу Дуся довольно толково объясняла мне, почему не разговаривала прежде. Дескать, и так покоя не даете, а если еще узнаете, что кошки разговаривать умеют… Дусины аргументы показались мне вполне логичными.

В этом сне тираннозавров не было. Зато были боль в затылке и шишка, там же — в этом я убедилась, потрогав ноющее место пухлой, тяжёлой рукой. Ещё были запахи, жирные гудящие мухи, норовящие сесть мне на нос и щеки, звуки с улицы и напряжённый взгляд Мольки.

Я ответила девочке таким же пытливым взглядом. Под ним ребёнок начал медленно перемещаться к входной двери.

— Ты куда? — с интересом спросила я, когда Молька потянула на себя грязную дверь.

Ребёнок всхлипнул и помотал головой, но оставил дверь в покое.

— Извини, что напугала, — вздохнула я, присев на стул. Ноги держали так себе, а еще вернулась головная боль, но другая, смутно знакомого типа. — Не знаю, что произошло, но явно ничего хорошего. Можешь сделать одно одолжение?

Одолжение делать Молька явно не хотела. А хотела, видимо, сбежать, пока стукнутая тетя не выкинула что-нибудь… эдакое. Но я попросила мелкую ущипнуть меня за руку. Ребёнок сначала категорически отказывался щипать любимую тётушку, но потом вошёл во вкус.

— Больно! Хватит! — заорала я, убедившись, что мне доступен весь спектр болезненных ощущений и сном происходящее быть явно не может.

На руке наливались красным из белого несколько синяков. «Железа не хватает, — мысленно отметила я. — И сосуды слабоваты. Немудрено. Мадам явно неправильно питается, спортом не увлекается. Да какой уж спорт? Это тело и обычной физкультуры давно не видело».

— И что же получается? — машинально спросила я вслух. — Мне теперь в этом… жить? А я… прежняя? Умерла?

— Нет, нет, тётушка! — испуганно зачастила Молька, обхватив мою ручищу выше локтя своими тоненькими ручками. — Вы не умерли. Вы здесь со мной. Ударились только. Сильно ударились, да? Болит?

Ребёнок явно был в ужасе от моей общей деморализации. И я поспешно проговорила:

— Шишка почти совсем не болит.

— А меня помните? Помните, что я Молька? Ваша сестра — моя мама. Она меня тут оставила с вами. Потому что уехала. А куда она уехала, там с детьми нельзя, — быстро тараторила девочка, дрожа всем телом. — Она вернётся и меня заберёт. Очень-очень скоро вернётся. Вы и не заметите, как она вернётся. Только не выгоняйте меня, пожалуйста. И в бордель не надо. Там плохо, в борделе, госпожа Каплер рассказывала.

— Это что это за госпожа Каплер такая, — нахмурилась я, — что детям рассказывает… неприличности всякие? Из чего ты решила, что я собираюсь сдать тебя в бордель? То есть… что твоя тётушка собирается…

— Вы же сами сказали, что я симпатичная, — затрясся ребёнок, — что меня только подкормить и… Вы раньше такого не говорили, а сейчас сказали.

— О господи, — я подхватила девочку своими огромными загребущими руками (при этом в плече что-то громко хрустнуло) и усадила её к себе на колени. — Ты всё неправильно поняла. Ни в какой бордель я тебя отправлять не собираюсь, не хватало еще! Я просто сказала, что ты очень симпатичный ребёнок, только худенький. Ну если тебя тут хорошо-хорошо кормить, то у тебя появятся румяные щёчки, окрепнут ножки, ты сможешь быстро бегать…

В общем, говорила я всё, что в голову приходило, лишь бы успокоить девочку. Та постепенно и успокаивалась: перестала дрожать, но всё ещё крепко держала меня за руку.

— Значит, — тяжело вздохнула я, осматривая свои торчащие из-под юбки припухшие лодыжки (до варикоза дело пока не дошло; видимо, тело, в котором я находилась, было молодым и крепким), — ты моя племянница, дочь сестры. Так вот, дорогая племянница, как ты уже поняла, избавляться я от тебя не собираюсь. Напротив, мне очень нужна твоя помощь. Дело в том, что, ударившись, я действительно всё забыла. Даже своё имя.

— Тебя зовут Вельта, а люди называют тебя Толстая Вель, — сразу пришла на помощь добрая девочка.

— Понятно, — поморщилась я. — Как-то не удивительно.

— Ой! — подпрыгнула у меня на коленях Молька. — А как же ты их теперь узнаешь? Герна Бренца, фраву Каплер, майстерину Шмидт, малыша Муху…

— Вот в этом-то и дело, — сказала я грустно. — Без тебя я точно никого не узнаю. А не хотелось бы, чтобы люди заметили мою амнезию.

— Амне… что?

— Это когда человек теряет память. Всё забывает. К примеру, ложку держать умеет, и книгу даже почитает, а вот кто он, откуда и как его зовут — ни сном ни духом.

— Да-а-а, не повезло, — подумав, протянула Молька. — Если все вокруг догадаются, что ты ничего не помнишь, будет плохо, — рассудил не по годам умный ребёнок. — Все деньги начнут обратно просить. А ты-то забыла всё.

— С этого места поподробнее, — насторожилась я.

— Ты сначала задолжала многим, но вчера продала артефакт невянущих цветов. Долги раздала. И никуда не записала.

— Расписки даже не взяла?

Ребенок укоризненно покачал головой.

Образ Толстой Вель пополнился новыми неприятными деталями. На лицо глупые мозги. Хотя я и так подозревала, что всё плохо. Достаточно было осмотреться вокруг. Пыль, грязь, запустение. И только какие-то странные предметы светятся на полках.

— А что это за место? — спросила я, осматриваясь уже внимательно и стараясь запомнить каждую деталь.

— Так это наша лавка артефактов, — не без гордости пояснила Молька.

— Допустим, — сказала я. — Лавка. Артефакты. Я торгую артефактами. Я торгую артефактами?

— Ага, — приободрился ребёнок. — Ты артефакторша. Артефакторша Вельта Брандт.

— Ну… звучит лучше, чем Толстая Вель, — весело подмигнула я ребенку, хотя внутри повеяло холодком.

У меня тут, оказывается, профессия имеется. Очень, скажем, далекая от того, что я умею. А что я умею? В литературу умею. Физкультуру в школе преподавала, в походы ходила, вожатой подрабатывала, в архивах сидела — артефактами не занималась. В девяностые чем только не промышляла.

Молька спрыгнула с моих колен и подбежала к ближайшей полке. Она сняла оттуда нечто похожее на якорь из магазина морских сувениров, но в его центре светился небольшой голубоватый камень:

— Это Тифенгрунт, артефакт основ, — с придыханием сообщила девочка. — Без него ни один алхимический раствор нельзя проверить на примеси. Очень ценная вещь. Ты сказала, никогда его не продашь, даже за тысячи тысяч алмазов.