Почтальон Неруды - Скармета Антонио - Страница 1

Оформление обложки Андрея Саукова.

ANTONIO SKÁRMETA

ARDIENTE PACIENCIA (EL CARTERO DE NERUDA)

© ANTONIO SKÁRMETA, 1985, and Heirs of ANTONIO SKÁRMETA.

© Егорцева А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

В то время я работал редактором отдела культуры одного третьесортного издания. Доверенная мне секция велась в соответствии с художественными представлениями главреда, который, кичась своими связями в сфере искусства, заставлял меня брать интервью у старлеток из кабаре, сочинять рецензии на книги, написанные сыщиками в отставке, делать заметки о цирках-шапито или рассыпаться в чрезмерно хвалебных отзывах на «хиты» недели, подсильные первому встречному.

В сырых помещениях этой редакции каждый день бились в агонии мои мечты стать писателем. Ночами напролет я зачинал новые романы, которые, однако, разочаровываясь в собственном таланте и поддаваясь лени, до конца так и не доводил. Другие писатели моего возраста добивались значительного успеха внутри страны и даже получали зарубежные премии: Casa de las Américas, Biblioteca Breve Seix-Barral, Sudamericana и Primera Plana. Снедавшая меня зависть не столько подстегивала меня когда-нибудь завершить книгу, сколько действовала подобно холодному душу.

В ту пору, когда хронологически завязалась эта история – которая, что наверняка не ускользнет от внимания предполагаемого читателя, начинается воодушевленно и которая к концу приобретает печать глубокой меланхолии, – главред подметил, что вращение в кругах богемы лишь акцентировало мою нездоровую бледность, и решил отправить меня в командировку ближе к океану, что обеспечило бы мне неделю солнца, соленого воздуха, морских деликатесов, свежей рыбы и заодно – важные связи для будущего. Мне предстояло нарушить покой прибрежной жизни Пабло Неруды и в серии интервью составить для распущенных читателей нашей газетенки нечто вроде, как выразился мой главред, «эротической географии поэта». Иными словами, говоря по-простому, заставить его в самых образных выражениях рассказать о женщинах, которых он успел оприходовать.

Размещение в гостинице поселка Исла-Негра, щедрые расходы на поездку, авто на прокат в Hertz, одолженная пишущая машинка Olivetti стали дьявольски соблазнительными аргументами, коими главред все же убедил меня согласиться на столь постыдное задание. К этим аргументам я со свойственным мне тогда юношеским идеализмом добавлял еще один, лелея рукопись, прерванную на двадцать восьмой странице: днями я бы работал над статьей о Неруде, а вечерами под шум волн трудился над романом вплоть до самого его завершения. Кроме того, я задался мыслью, которая затем переросла в одержимость и которая сформировала во мне глубокую привязанность к моему герою, Марио Хименесу: выхлопотать у Пабло Неруды пролог к моей книге. С этим ценным трофеем я бы ворвался в издательство Nascimento и ipso facto[1] добился публикации романа, мучительно откладываемого в столь долгий ящик.

Чтобы чересчур не растягивать пролог и не подавать будущим читателям ложных надежд, напоследок я бы хотел внести несколько уточнений. Во-первых, роман, который читатель держит сейчас в руках, никоим образом не связан ни с тем, что я задумывал писать в Исла-Негра, ни с каким другим, начатым в то время; это – побочный продукт моего неудачного журналистского штурма Неруды. Во-вторых, несмотря на то что некоторые чилийские писатели по-прежнему испивали чашу славы (в частности, как раз потому, что использовали подобные метафоры, – заметил один издатель), у меня все стабильно: я оставался – и по сей день остаюсь – автором, не издавшим ни строчки. Пока другие овладевали мастерством лирического рассказа от первого лица, романа в романе, метаязыка, искажения пространства и времени, я все так же прибегал к посредственным журналистским приемам, избитым выражениям, позаимствованным у криольистов[2], кричащим, недопонятым прилагательным из Борхеса, а пуще всего упрямо цеплялся за то, что один преподаватель литературы с отвращением назвал «всеведущим рассказчиком». И наконец, в-третьих, заманчивое интервью с Нерудой, которое читатель наверняка предпочел бы поджидающему его уже на следующей странице роману и которое, возможно, вывело бы меня из безызвестности, оказалось невозможным не из-за отсутствия у меня дерзости, но в силу принципов поэта. Со всей любезностью, которой низменность моих намерений никак не заслуживала, он сказал мне, что любит только свою супругу Матильде Уррутию, что не испытывает ни воодушевления, ни желания ворошить «тусклое прошлое», и со всей иронией, которой моя бесцеремонная просьба о прологе к еще не существующей книге определенно заслуживала, выставил меня за дверь со словами: «С удовольствием, когда напишете».

Теша себя надеждами, я надолго остался в Исла-Негра и, подкрепляя леность, что нахлынывала на меня во всякую ночь, вечер и день, стоило мне склониться над белым листом, повадился бродить вокруг дома Неруды и заодно – вокруг тех, кто тоже любил там побродить. Так я и познакомился с персонажами этого романа.

Знаю, что не один читатель задастся вопросом, как такой неисправимый лентяй, как я, сумел закончить хоть и небольшую, но все же книгу. Здесь достаточно сказать, что на ее написание у меня ушло четырнадцать лет. Если учесть, что за это время Варгас Льоса успел опубликовать романы «Разговор в “Соборе”», «Тетушка Хулия и писака», «Капитан Панталеон и Рота добрых услуг» и «Война конца света», то это самый настоящий рекорд, коим я отнюдь не горжусь.

Есть, однако, и объяснение сентиментального характера. Беатрис Гонсалес, с которой мы несколько раз встречались за обедом во время ее визитов в суды Сантьяго, попросила меня рассказать для нее историю Марио: «И неважно, пусть даже вы ее затянете надолго и в ней будет слишком много вымысла». Так, с ее позволения, я впал сразу в оба порока.

В июне 1969-го к смене деятельности Марио Хименеса подтолкнуло два мотива – столь же своевременных, сколь ничем не примечательных. Во-первых, его нелюбовь к рыбацкому делу, заставлявшему его подниматься с постели еще до рассвета почти всякий раз, когда он грезил о дерзновенных амурных делах, где в главных ролях выступали жгучие героини – как те, каких он видел на экране кинотеатра в Сан-Антонио. Этот талант к фантазии, вкупе со склонностью к простудам – настоящим либо же вымышленным, – коими он оправдывался через день, увиливая от снаряжения отцовской лодки, позволял ему тешиться под толстыми одеялами из овечьей шерсти и доводить до совершенства свои онейрические идиллии, пока проголодавшийся, насквозь промокший рыбак Хосе Хименес не возвращался из открытого моря, и тогда он, стремясь загладить вину, готовил обед из хрустящего хлеба, бодрящего салата из помидоров с луком, сдобренного петрушкой и кинзой, и дозы аспирина – для пущей драмы, когда родительский сарказм пробивал его до мозга костей.

– Шел бы ты работать. – Такие слова, суровые и сухие, добавлял папаша к полному укоризны взгляду, который, бывало, пронзал Марио в течение десяти минут и никогда не длился меньше пяти.

– Да, отец, – отвечал ему Марио, вытирая нос рукавом свитера.

Если этот мотив был непримечательным, то своевременность заключалась в радовавшем глаз Марио велосипеде Legnano, при помощи которого он каждый день обменивал крошечный горизонт над рыбацкой бухтой на тоже, вообще-то, мелкий порт Сан-Антонио, что в сравнении с его поселком, однако, казался пышным и величественным. Одно лишь любование киноафишами, с которых на него глядели дамы с будоражащими устами и дюжие типы с крепкими гаванскими сигарами, зажатыми меж безупречных зубов, погружало его в транс, и выходил он из транса только после двухчасовой ленты, чтобы затем, отчаянно крутя педали – порой даже под морским дождем, позже вызывавшим сильнейшую простуду, – вернуться в обыденность. Щедрости отца не хватало на удовлетворение его вожделений, а потому несколько раз в неделю стесненному обстоятельствами Марио Хименесу приходилось довольствоваться походами в магазины старых журналов, где он прикладывал руку к фотографиям любимых актрис.