Меченый. Затишье перед бурей (СИ) - Савинков Андрей Николаевич - Страница 20

— А что по кормам? — На входе нас заставили надеть халаты, и даже в такой мелочи было видно, насколько серьёзно тут подходят к организации процесса. Комплекс был оборудован автоматическими доильными аппаратами, молоко прямо из коровы поступало в систему хранения, никаких тебе доярок с вёдрами, всё серьёзно.

— Хотелось бы больше давать коровам белка. То есть нужно больше сои в рацион вводить… — Мы подошли к одной из коровок, которая с готовностью подставила голову, я не удержался и почесал это место между рогов, куда они сами дотянуться не способны.

С соей было сложно. Потребность в соевом шроте для введения оптимального количества белковой части для имеющегося поголовья составляла примерно 9–10 миллионов тонн. А выращивали мы сои около 1,5 миллиона тонн, причём по этому показателю и так рост был приличный, за пятилетку считай в полтора раза. Плюс импортировали примерно столько же, что давало 2,4 миллиона тонн шрота. То есть обеспеченность по этому показателю составляла в лучшем случае четверть. Учитывая, что весь мировой экспортный рынок сои и шрота насчитывал примерно 70 миллионов тонн, необходимые нам дополнительные 7–8 миллионов тонн были не только жутко дорогим удовольствием примерной в полтора миллиарда долларов стоимостью, но их ещё и не так просто было бы купить.

Если же говорить о внутреннем производстве, то при всей огромной площади СССР для этой культуры более-менее подходил только климат Дальнего Востока. И да, программа освоения тех мест во многом как раз на сое и была основана, но, честно говоря, быстрых результатов там тоже ждать было бы глупо.

С другой стороны, тут нам сам климат на помощь пришёл. 1990 год вышел на диво удачным по погоде, плюс остальные факторы наложились, и мы сумели собрать рекордный за всё время существования Союза урожай. 223 миллиона тонн зерновых, что в сумме — опять же далеко не всё было так уж прекрасно, часть рекордного урожая мы потеряли, потому что система к нему оказалась не готова, но тут уж ничего не поделаешь, невозможно сразу вылечить все болезни — позволило нам впервые за много-много лет не закупать зерновые за границей. Нет, понятное дело, что это был не «главный переломный момент», это не значило, что теперь СССР будет только нетто-экспортёром, прогнозы на нынешний 1991 год были уже скромнее, но всё же было приятно.

Совпало сразу несколько факторов. Погода была практически идеальной, урожайность потихоньку росла благодаря повышению количества разных комбайнов и прочей сложной техники — тут свою роль конверсия военных заводов сыграла, — больше удобрений и другой химии в виде гербицидов и инсектицидов применять стали. Сокращение поголовья снизило и потребность в зерновых, активная стройка элеваторов и прочих обрабатывающих комплексов снижала процент потерь… В общем, сложилось всё вместе удачно.

— Всё поснимали? Достаточно материала? — Я повернулся к телевизионщикам, которые отстали от нас с Витаутасом Казимировичем и начали снимать «общие планы» внутри коровника.

— Да, товарищ Горбачёв. Достаточно, остальное сами доснимем, для сюжета материала хватит.

— Ну и прекрасно, — я бросил взгляд на часы, которые показывали два пополудни, и повернулся к директору колхоза: — Пойдёмте тогда перекусим что ли.

Местная столовая тоже радовала. Всё буквально блестело чистотой, еду в красивую посуду накладывали улыбчивые молодые девушки, явно откуда-то из Средней Азии. На этот раз охрана, заранее предполагая, что охраняемое лицо захочет отведать местных харчей, взяла под контроль пищеблок, так что никаких возражений против обеда в «неположенном месте» не случилось.

— Что у вас на первое?

— Окрошка, борщ и шурпа, — девушка по очереди открыла все три ёмкости и продемонстрировала их содержимое.

— Окрошку возьму. Сто лет окрошку не ел, — на дворе как раз потеплело, и холодный суп должен был зайти на ура. Она, правда, судя по белому цвету «бульона», тут на кефире делалась, я вообще больше на квасе люблю, со сметаной и горчицей, но на кефире тоже нормально. — А на второе у вас…

Вообще ездить по колхозам, пусть даже столь передовым, я совершенно не собирался. Нет, дело это, конечно, занятное порой, хоть и чаще всего однообразное, но именно этот раз я приехал в Прибалтику совсем по иному поводу. В Риге я встречался с местными товарищами по поводу внедрения в жизнь решений 29 Съезда КПСС, а именно продолжения курса на федерализацию республик Советского Союза. В данном случае решался вопрос об объединении Прибалтики в единый субъект со столицей в Риге, собственно решение данное уже было проголосовано на сессии Верховного Совета в конце весны, так что теперь оставалось только частности утрясти.

Естественно, литовцы и эстонцы были не в восторге от такого поворота, латвийцы в целом идею скорее положительно — ну ещё бы, извечный вопрос в том, кто из тройки прибалтийских тигров самый «мощный», должен был разрешиться раз и навсегда, — но самым главным камнем преткновения стали границы новообразования. Дело в том, что вместе с объединением прибалтийских республик я хотел, как бы сказать это помягче, немного их ещё и пообкарнать. Если Эстонии уже Нарву успели обрезать, то вот Литва и Латвия хирургическим операциям пока не подвергались. А зря. Задумка была в том, чтобы откусить от ЛатССР город Двинск — ну вернее ещё Даугавпилс, но переименование было бы логичным продолжением реформы — с прилегающими землями, где русскоязычного населения большинство, а от ЛитССР откусить кусочек на самом юге. Закрыть тот самый пресловутый Сувалкский коридор: Мариямпольский район отдать в Калининградскую область, а Алитусский — в состав БССР.

Опять же — считайте меня параноиком, человеком, который занимается полной хренью, но я продолжал дуть на воду, обжёгшись один раз на молоке — в такой конфигурации Прибалтике будет в десять раз сложнее отделяться от СССР. Не имея общей наземной границы с Польшей, не имея рычага давления на Россию в виде транзитного коридора в Калининград, позиции Прибалтики будут куда слабее. И хотя ни о каком сепаратизме здесь и сейчас даже речи не шло — ещё бы после трёх последовательных чисток в течение семи лет, — я хотел заложить такой базис, чтобы и в случае моего исчезновения с политической карты — как говаривал Воланд: «все люди смертны, хуже того — смертны внезапно» — наследникам данный момент было контролировать легче. Ну а если всё же так случится когда-то, что Союз-таки гикнется, пусть это случится в лучшей конфигурации.

— А что по другому мясу в ваших краях? Свинина, птица? — Я наколол кусок хрюшки из вполне приличного «венгерского» гуляша в тарелке и уточнил: — это же не ваше производство, вы только на КРС специализируетесь, как я понимаю?

— Свиней тут в округе не особо разводят, только частники в основном, — пожал плечами литовец, оторвавшись от своей котлеты по-киевски. Та, надо признать, была хороша даже со стороны: горячее масло вперемешку с зеленью при первом надрезе из неё так и брызнуло. — А вот по птице — да. За последнюю пятилетку уже два хозяйства на птицу переориентировались. И ещё одно, кажется, строится. Тут недалеко, рядом с Сигулдой. Обещают полмиллиона голов на одной площадке посадить, считай сразу на четверть производство птицы в республике увеличится.

— Полмиллиона, — уточнил я, — это же загрузка текущая, правильно? Сколько там цыплёнок-бройлер растёт? Сорок дней? То есть раз в сорок дней республика будет иметь полмиллиона мясных тушек или три-три с половиной миллиона тушек в год… Солидно.

Вообще в Союзе, как уже упоминалось, наличествовал явный перекос в сторону говядины по мясу. Говядина — это, конечно, вкусно и полезно, но дорого и долго, а вот курица… Одна курица за 40 дней своей короткой и, будем честны, не слишком счастливой жизни даёт в советских условиях примерно 1,5 кг — тут мы, кстати, тоже отставали от запада: в Европе и США за то же время бройлер набирал ближе к 2 килограммам, но в целом тенденция к росту тоже имелась и у нас — в убойном весе.

В 1985 году — если взять Латвийскую ССР для примера — тут поголовье бройлеров насчитывало 900 тысяч штук. Одна курица растёт 40 дней, но технологический цикл всё же чуть дольше, плюс падёж обычно 3–5%, плюс всякие санитарные обработки и прочие побочные технологические операции, связанные с ремонтами и т.д., так что 900 нужно умножить где-то на 7. Путём нехитрых вычислений имеем примерно 7 миллионов тушек или десять тысяч тонн — чуть больше, но округлим для ровного счёта — курятины в убойном весе. На два с половиной миллиона населения ЛатССР — четыре килограмма в год. Не густо. Латвийская ССР, правда, по этому показателю от среднего значения в СССР отставала почти в 2 раза, но даже 8 килограммов в год — это откровенно говоря не много.