Добыча лорда Эндрю Грегори (СИ) - Ром Полина - Страница 30

Он с искренним возмущением повествовал о мерзких купцах и явно не понимал, что делает не так. Может быть, он и не вор, но однозначно — дурак.

Милорда Эндрю Грегори подвели хвалёные эспанские латы. Взятые с бою всего несколько дней назад, латы эти поражали воображение как качеством ковки, так и богатством отделки. Золочёный рисунок, нанесённый по чернёному полю, выглядел неимоверно роскошно.

— Такие латы, милорд, самому королю будут в пору! Не желаете ли продать или обменять на что-нибудь? — лорд Ольдебург разглядывал доставшееся Эндрю богатство с восхищением истинного ценителя.

Эндрю уже слышал, что у себя в замке милорд Ольдебург собирает коллекцию от лучших оружейников и мастеров. Раз милорд захотел эти латы в свою коллекцию — значит, отдавать не стоит, они и в самом деле надёжны. Тем более что латы самого Эндрю сильно пострадали и требовали серьёзного ремонта.

— Нет, милорд, благодарю за предложение, но эти латы я буду носить сам.

— Жаль, жаль… Но не смею настаивать, милорд Грегори… А если вдруг передумаете — вы знаете, где меня найти.

Эндрю и в самом деле знал: шатёр милорда всегда ставился недалеко от королевского и отличался редкой роскошью и удобством. По слухам, у лорда Ольдебурга кроме походной кровати и стола с лавками там помещалась ещё и настоящая ванна! Впрочем, сравнивать положение собственное и высокородного герцога Эндрю не пришло даже в голову. Сэр Ольдебург принадлежит к старинному и очень богатому роду, а он, Эндрю, — всего лишь новоиспечённый барон. И то сказать — жаловаться грех! Этот поход дал лорду Грегори всё, о чём он мечтал.

«Даже молодую жену… — усмехнулся про себя милорд, отвлёкшись от разглядывания собственной доли добычи. — Надеюсь, она справится с характером собственной матушки и докажет, что разбирается в управлении замком и землями…»

Впрочем, мысли милорда Грегори тут же соскользнули с фигуры супруги, которую он почти не знал, и вернулись к делам насущным: надо было подогнать ремни и крепления, примерить доспехи и убедиться, что они окажутся так же удобны, как и прекрасны. Всё же оружие и доспехи — это то, что сохраняет жизнь рыцаря, и экономить на собственной безопасности лорд Эндрю не собирался.

В пересохший рот тонкой струйкой полилась вода, восхитительно вкусная и прохладная…

— Осторожнее, милорд, не торопитесь… вот так... медленно… — голос принадлежал пожилой женщине, и касания её рук — аккуратные и уверенные — убеждали в том, что уход за ранеными ей не в новинку.

Влажная тёплая тряпка стирала с лица Эндрю засохшую коркой кровь и позволила наконец-то открыть второй глаз. Изображение немного двоилось, и он не сразу понял, что жутковатая чёрная фигура, склонившаяся над ним, принадлежит монашке.

— Где я? — он попытался сесть, но руки женщины, оказавшиеся удивительно сильными, припечатали его к жёсткому ложу.

— Лежите, сэр рыцарь! Вы ранены, и вы в монастыре Святой Екатерины Исцелительницы.

— Ранен?

— У вас глубокая рана на левой руке, и вы потеряли столько крови, что любой мясник, делающий кровяную колбасу, заплакал бы от жалости над такой растратой.

Губы Эндрю невольно расползлись в слабой улыбке. Очень уж не по-женски разговаривала эта пожилая монахиня. Чувствовалось, что лечить раненого ей пришлось не в первый раз. Эндрю скосил глаза, пока тётка обтирала его тело и смазывала царапины какой-то вонючей мазью, и постарался рассмотреть место, где находится.

Огромный зал с низкими сводчатыми потолками был заставлен деревянными одноэтажными нарами, щедро покрытыми сеном. На этих нарах лежали раненые, а между ними почти беззвучно скользили тёмные фигуры монахинь. Из дальнего угла, прикрытого от глаз старой потёртой ширмой, раздавались глухие утробные стоны. По стенам помещения крепились факелы, и в их неверном свете зал выглядел особенно жутко.

Пахло кровью и дерьмом, пылью, костром и ещё чем-то неуловимо-неприятным, но сильнее всего был горький запах лечебных трав: над огнём в камине стояла тренога, на которой висел котел. Одна из сестёр нетороплво помешивала варево большой деревянной ложкой.

Пожилая монахиня смазывала его раны равномерно и неторопливо, при этом медленно проговаривая:

— Ранение руки не такое уж и страшное. Мать-настоятельница сразу сказала, что если не будет воспаления, то жизни вашей ничто не угрожает. Но кроме раны от меча вы ещё получили сильный удар по голове. Я сама срезала ваш шлем, милорд рыцарь, и даже удивилась, что ваш череп уцелел. Вам придётся долго лежать и восстанавливаться, и если у вас двоится в глазах и вы чувствуете тошноту — так и должно быть. Лежите спокойно, не доставляйте нам лишних хлопот и не забудьте вознести хвалу Господу нашему за то, что уцелели.

— Мы взяли… — Эндрю напряг память, пытаясь вспомнить, как назывался тот городок при замке, возле которого был последний бой.

— Войска короля Генриха, да пошлёт ему Господь мудрости и победы, покинули Ваунберг вчера утром. По слухам, мессир Адольф бросил здесь свои войска, чтобы прорваться к морю. Его величество Генрих преследует беглеца.

— Значит, мы победили?

— Господь видит, кто достоин короны, — коротко и уверенно ответила монашка. — Скажите мне, милорд рыцарь, как вас зовут, и я сообщу эти сведения матери-настоятельнице. А также скажите мне, куда надо будет послать известие, если с вами что-либо случится?

— Меня зовут барон Эндрю Грегори, и сведения нужно послать в замок «Лисья нора» сэру Дилану, тамошнему сенешалю. Он знает, куда послать известие дальше.

Монашка закончила свою работу и, накрыв лорда посеревшей от времени простынёй, пробормотала короткую молитву.

— Я сообщу матери-настоятельнице о том, что вы пришли в себя.

Эндрю чувствовал себя слабым, как месячный котёнок. Лежать было жестковато, и сено из тюфяка кололось сквозь прорехи в ткани. Он медленно и терпеливо, по очереди, попробовал сжать пальцы правой и левой руки, затем слегка согнул ноги в коленях и убедился, что тело хоть и слушается плохо, но всё же относительно цело. Благодарственная молитва Господу сорвалась с его губ сама собой. Он даже бой помнил очень слабо, а то, что его, упавшего с коня и оглушённого, не затоптали бьющиеся рядом всадники, иначе, чем милостью Божьей, и назвать невозможно.

«Он ткнул меня в левую руку кинжалом… это я помню… Попал прямо в сочленение на локте... я тогда даже боли не почувствовал, но потом…»

Потом была только темнота: удар, смявший шлем, лорд Эндрю тоже не помнил. Впрочем, думать долго у него получалось очень плохо: от слабости и потери крови он без конца впадал то ли в сон, то ли в этакое полузабытьё, но каждый раз, открывая глаза, видел всё тот же зал, те же горящие на стенах факелы, количество которых сильно уменьшалось к ночи, и медленно скользящие между рядами узких нар чёрные женские фигуры.

Выздоравливал милорд Эндрю весьма неторопливо. И вроде бы никакие сильные боли его не беспокоили, и царапины, ежедневно смазываемые вонючей и жирной мазью, хорошо затянулись, не загноившись и не воспалившись, но каждый раз, когда он вставал, чтобы дойти до поганого ведра и отлить, не желая мочиться в специальную плоскую посудину, которую по требованию подносили монашки, назад он возвращался настолько утомлённым, что почти сразу проваливался в сон.

От таких коротких прогулок по залу у него кружилась голова, сердце начинало бешено стучать, а тело покрывалось холодным потом. Слабость раздражала его настолько сильно, что он некоторое время лежал, скрипя от злости зубами и пытаясь отдышаться.

За время вынужденного лежания он успел перезнакомиться со всеми соседями, кто располагался поблизости. Получалось, что из всех раненых в этом углу зала он был самой важной птицей, и это невольно льстило. Остальные раненые даже не все были дворянами, а уж обладателей собственных замков и вовсе больше не нашлось.

На соседних нарах, тех, что располагались через узенький проход, и вовсе лечился наёмник. Старый и опытный вояка, который содержал собственный небольшой отряд и поступил в войска Генриха в составе полка герцога Ноллисона. Сам герцог был уже стар, и полком командовал его сын.