Книжный бойфренд 2 (ЛП) - Джей Дана - Страница 1

Название: Книжный бойфренд — То, что ты создала

Автор: Дана Джей

Дизайн обложки и верстка: Дана Джей

Оформление обложки / цветной обрез: LAB Buchdesign (www.lab-buchdesign.com)

Внутренний дизайн обложки: Дана Джей

Изображение на внутренней стороне обложки:

Instagram: screaminsilents666, yourdarkestromance

Корректура / редактура: Лисси Хене (www.lektorat-meerblick.de)

Иллюстрации: Дана Джей, Малия К.

E-mail: [email protected]

Сайт: www.danajai.at

Персонажи и события в романе являются художественным вымыслом. Пожалуйста, обратите внимание на предупреждения о триггерах. Любые совпадения с реально существующими или ушедшими из жизни людьми случайны и непреднамеренны.

Произведение, включая его отдельные части, защищено авторским правом. Любое использование без разрешения автора запрещено. Это, в частности, касается электронного или иного копирования, перевода, распространения и публичного размещения.

Это не та история, где свет в финале изгоняет всю тьму. Здесь нет счастливого конца, способного исцелить раны, нет спасения, которое удержало бы вас, когда вы падаете. То, что вы найдете между этими страницами, — это боль, одержимость, насилие и трепет губительной тоски, который вас уничтожит.

Вы увидите, как любовь превращается в зависимость, как слова сковывают по рукам и ногам, до тех пор, пока вы уже не сможете понять, где заканчивается моя воля и начинается его притязание. Вы станете свидетелем воспоминаний, которые причиняют боль, кошмаров, преследующих меня даже днем, шрамов, которые не желают заживать.

На этих страницах есть кровь, смерть и унижение, крики, которым не суждено остаться услышанными. И все же вы пойдете со мной дальше, даже зная, что эта история написана не для того, чтобы утешить. Она разобьет ваше сердце так же, как разбила мое. Если вы продолжите чтение, то лишь потому, что не можете иначе. Потому что вы уже чувствуете, что выхода нет.

Подробный перечень триггерных тем:

● домашнее насилие;

● алкогольная зависимость, злоупотребление алкоголем;

● жестокое насилие;

● откровенное описание крови, трупов и расчленения;

● сексуальное насилие над ребенком, домогательства: воспоминания Розмари, намеки на действия нескольких мужчин;

● психологическая жестокость, преследование (сталкинг);

● мысли о самоубийстве;

● горе, депрессия;

● галлюцинации, признаки психоза;

● принуждение;

● одержимая слежка, тотальный контроль;

● употребление наркотиков, отравление;

● психологическое насилие, манипуляции: газлайтинг, эмоциональная эксплуатация, разрушение самооценки;

● смерть, убийство: жестокое лишение жизни, описание трупов;

● кровь, откровенная жестокость;

● депрессия.

Розмари

Мое дыхание становится поверхностным, когда я ставлю стакан. Пальцы едва заметно дрожат, но этого вполне достаточно, чтобы вода в стакане заходила ходуном. Это легкое жжение в горле, едва уловимое тянущее ощущение в груди… Черт возьми… нет.

Мой взгляд скользит к нему, а он просто сидит напротив, такой спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, как те, что мы когда-то проводили вместе.

Как в те времена, когда все было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного.

Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.

— Что ты сделал? — шепчу я так тихо, что это едва ли больше, чем мысль. Но он слышит. Его губы кривятся в той насмешливой полуулыбке, что одновременно притягивает и разрушает.

— Я же говорил, что ты никогда не сможешь меня оставить.

Мое сердце бешено колотится, но не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания, что уже слишком поздно.

— Почему? — мой голос то и дело срывается.

Он разглядывает меня с той холодной, спокойной нежностью, что с самой нашей первой встречи сводит меня с ума.

— Потому что ты сама меня об этом попросила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.

Из меня вырывается горький смех. Он звучит так чуждо и надломленно, будто и не мой вовсе.

— Это не любовь.

Он наклоняется вперед, его пальцы едва касаются моей щеки.

— О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.

Мои веки тяжелеют, тело обессилено. Я слишком слаба, чтобы вынести правду, лежащую между нами. Я хочу встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но не могу. Мир начинает расплываться и терять очертания.

Он поднимается, затем встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.

— Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.

Мое сердце словно спотыкается, сбиваясь с ритма.

Я должна была его ненавидеть, должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом — ничего.

Детство Вэйла

По чердаку разносится стук, или, пожалуй, его стоило бы назвать трепетом. Кинопленка вращается, и проектор отбрасывает на стену танцующую сцену.

Что там показано?

Ребенок, родители… некое событие.

Сценарий, который, казалось бы, должен выглядеть обыденно и, в лучшем случае, намекать на счастливое детство. Но тогда это не было бы моим домом и не было бы моей жизнью.

На заднем плане звучит классическая музыка. Из пыльного пространства доносятся грохочущие мелодии 60-х. Если посмотреть на окна, можно разглядеть отражение света. Запах сырости здесь так же ощутим, как в подвале, разве что воздух наверху суше.

— Ты можешь сказать своему ребенку, чтобы он наконец сел на место?! — слышу я, как этот подонок, мой отец, кричит с экрана на мою мать. Как и всегда, она опускает взгляд. Это была своего рода молчаливая договоренность: если она не хочет получить пощечину, лучше сделать то, что он велит. Каким же он был ничтожеством.

Затем я вижу себя на экране. Как я прогуливаюсь, целеустремленно направляясь к соседке. Она была единственным человеком, кто в те времена проявлял ко мне хоть толику принятия.

Следующая сцена разворачивается всего через несколько минут. Это уличный праздник. Мои родители ни за что не согласились бы туда пойти. Да и мне, по сути, не полагалось присутствовать.

Но мы, дети из школы, готовили небольшое представление, и они были более или менее вынуждены там появиться.

Прежде всего я тайком внес своих родителей в список тех, кому предстояло снимать праздник на камеру. Им я, конечно, сказал, что это решение школы. В детстве мне порой отчаянно хотелось, чтобы они хоть раз увидели мой выход на сцену.

Но затея обернулась против меня. Когда я встал рядом с одноклассниками, готовясь начать выступление, родители отвернулись. Камера стояла на штативе и бесстрастно фиксировала происходящее, а их самих нигде не было. На пленке отчетливо видно, как я ищу их взглядом, как мои глаза скользят по толпе, а надежда медленно угасает…

Они ушли.

Я вижу разочарование на лице маленького мальчика.

С моих губ срывается горький смешок. Сколько же невезения должно выпасть на долю ребенка, чтобы он оказался в такой паршивой семье? Мне уже было пятнадцать, и я был сыт по горло этой адской обстановкой.

Погруженный в мысли, я выключаю аппарат и слышу приглушенное бормотание снизу. Сегодня Хэллоуин, улицы полны людей, семей, которые гуляют с детьми. Но только не моя.

Я медленно спускаюсь по старым деревянным ступеням с чердака на кухню. Там мой отец стоит над матерью. В его левой руке бутылка виски, правая сжата в кулак. Картина не новая. Она настолько въелась в мое сознание, что я порой задаюсь вопросом: бывает ли так в других семьях?

— Пожалуйста, не надо, — жалобно шепчет мать, вновь моля о пощаде, которой это чудовище просто не знает. А потом она вымещает злость на мне, ведь я меньше, уязвимее, и на меня можно обрушиться так же, как на нее.