Сын пекаря (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 36

— А если плебейский хлеб в другой пекарне печь? — прищурился Марк. — Тогда справимся?

— Тогда справимся, — решительно кивнул Тит. — Можно зерно дважды смолоть и потом через тонкое сито просеять. А то, что в ситах останется, во вторую пекарню отдать. Все в дело пойдет. Так и дешевле выйдет. Тяжко разные хлеба в одной пекарне делать. Можно и вовсе жернова поменять, под тонкую-то муку… Погоди…

Тит смотрел на сына, приоткрыв рот. На его лице удивление сменилось пониманием, а то — священным ужасом.

— Только не говори, что у нас теперь вторая пекарня появилась!

— Я еще не сказал? — невинно посмотрел на него Марк. — Прости, отец, я просто не успел.

1 Стипендией в Риме называли денежное жалование. Помимо него существовало жалование натуральное: зерном, солью, тканями, готовой одеждой, маслом и т.д.

Октябрь и здесь называли октябрем, что не могло не радовать. Месяц этот по счету десятый, но само слово в переводе означает «восьмой». Новый год еще в незапамятные времена перенесли на январь, а названия менять не стали. Никого не смущало, что октябрь давно перестал быть восьмым месяцем. К подобным нелепостям в Риме привыкли давным-давно.

Крупные торговцы и чиновники заканчивали свой трудовой день к полудню. После этого они изволили обедать и шли в термы, где общались с другими уважаемыми людьми, спорили, сплетничали и обсуждали скачки. Стоило посещение бани каких-то смехотворных денег, а потому даже самая отпетая голытьба ходила мыться в сверкающие немыслимой роскошью дворцы, где важно восседала на полированном мраморе. Термы Каракаллы, Диоклетиана, Траяна и Константина — самые крупные и роскошные из всех. Они ветшали понемногу, росписи кое-где облупились, но их недосягаемое великолепие поражало до сих пор. Бань в Риме несколько десятков, и Марк только затылок чесал, когда видел бесконечные вереницы телег, везущих туда дрова. Бревна гнали сюда плотами, нещадно вырубая горные леса в верховьях Тибра.

Каждый день ходили в баню и сыновья Зои, все так же получавшие жалование хлебом. Они держали уши открытыми, особенно Франк. Кто будет стесняться шестилетнего малыша, который к тому же и выглядел младше своих лет?

— Разбежались, — скомандовал Прим братьям, когда они вошли в ворота. — Старший велел за зерно и хлеб слушать. Ну и по денежным делам, если что будет.

— Знаем, — кивнули мальчишки. — Не глухие. Мы же рядом с тобой стояли.

— Жирный уже здесь, — сказал Прим. — Сегодня мы с мелким его пасем. Ты, Секунд, бери Гунна и слушайте, чего люди говорят. Гунн, старайся жирному на глаза не попадаться. А то еще запомнит твою косоглазую рожу.

— На свою посмотри, урод, — скривился Терций, но его шпилька цели не достигла.

Прим, единственный из братьев, походил на свою мать, а она еще недавно была весьма хороша собой. Потому и пошла телом торговать, а не в красильню, где ядом дышат. И если Гунн и впрямь напоминал степняка плоским лицом и раскосыми глазами, то его старший брат, когда малость отожрался и расчесал кудри, стал пленять окрестных девчонок какой-то утонченной, изысканной красотой. И кое-кого из мужиков стал пленять тоже. В Риме такое случалось сплошь и рядом, хоть и порицали святые отцы. Ни одного церковного собора не обходилось, чтобы они не проклинали мужеложцев в собственных рядах. А это как бы намекало, что напасть, появившаяся в Городе в незапамятные времена, никуда не делась. Иначе зачем бы о ней каждый раз вспоминать.

Мальчишки вошли в высокий сводчатый зал. Пол здесь выложен мозаикой из черных и белых камешков. На ней переплетались морские чудовища, дельфины и трезубцы. Большая часть рисунка сохранилась, хотя кое-где недоставало отдельных кусочков, и тогда хвост дельфина внезапно обрывался, а у Нептуна исчезала половина колесницы. Ремонтировать мозаику бросили уже давным-давно, а потому дельфиний хвост становился короче с каждым годом.

Аподитерий, раздевалка. По сторонам тянулись ряды колонн из красноватого египетского гранита. Между ними стояли мраморные скамьи, отполированные тысячами посетителей. Воздух здесь гудел голосами. Люди переодевались, складывали одежду в ниши и спорили о ценах на хлеб. Стены облицованы разноцветным мрамором, но и он местами обрушился. Некоторые плиты заменили более дешевым камнем, а то и просто замазали известкой, стараясь, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Не получалось.

Дальше начинались теплые помещения. На сводах еще виднелись росписи — гирлянды листьев, птицы, тонкие красные линии орнамента. Краски потускнели, но различить рисунок пока нетрудно.

В тепидарии, теплом зале, горожане сидели на широких ступенях вдоль стен и лениво беседовали. В бане нет места бурным спорам, на которые римляне мастера. Здесь народ благодушен и расслаблен. Сквозь высокие окна проникал солнечный свет. Он ложился на пол длинными прямоугольниками, не слепя глаз. Великие строители прошлого предусмотрели даже это. Здесь жирного писца Афрания нет. Прим сделал знак, и малыш Франк понятливо кивнул. Они идут дальше.

— Гля, на тебя похож! — ткнул Франк в статую.

Прим остановился, критически разглядывая кусок резного камня. Краска на нем давно облупилась, обнажив потемневший мрамор. Курчавый юноша с отбитой рукой загадочно улыбался, повернув голову вполоборота.Антиной, прочитал Прим.

— Что ещё за Антиной такой? — наморщил мальчишка лоб. — И ничего он на меня не похож! Не видишь, дурень, у него руки нет. А у меня есть! Пошли дальше.

Горячий зал, кальдарий, оказался самым людным. Огромный бассейн занимал почти весь центр зала. Над водой клубился пар, сквозь который проступали массивные колонны и полукруглые ниши со статуями. Кое-где статуй не было. Благословенный император Константин вывез множество их, когда строил новую столицу на востоке. Не пощадил он и Антониновы термы, прекраснейшие из всех. Хорошо, что чудовищно огромный купол кальдария он не смог увезти с собой. Купол этот в поперечнике семьдесят шагов. Его за несколько миль от Рима видно.

Прим задержался, вглядываясь в людей за струями пара. Тут невыносимо жарко, потому что где-то под полом вовсю работали печи. Люди натирались маслами. Специально обученные рабы-алипты счищали это масло вместе с потом и грязью. Железные скребки промывали и снова пускали в дело. Снизу доносился приглушенный гул, потрескивание дров и брань дуреющих от жара истопников. Прим поежился вспоминая. Когда с едой становилось совсем тяжко, мать заводила разговор, чтобы отдать его сюда в работу.

— Лучше вены себе перережу, — буркнул мальчишка и незаметно показал подбородком на подобного бегемоту человека, старательно потевшего в углу. Это и был Афраний.

Господин куратор сегодня один, и ребята незаметно уселись позади него, шагах в семи друг от друга. Так слушать удобней. В здешнем гуле можно пропустить что-то, когда человек повернет голову. А тут нельзя прозевать ни слова. Они с Франком потом сверят то, что услышали. Так их Марк научил.

Скука. Прим скосил глаза на брата. Тот уже почти сомлел, а писец все еще сидел один. Только кряхтел, когда раб скоблил его тушу. Прим нахмурился. Неужто еще день зря пройдет. Обидно. Ему не нравилось сидеть в термах часами. Он слишком непоседлив для этого. Он показал брату одними глазами. Иди, мол, охолонись. Тот встал и пошел в соседний фригадарий, где немедленно бухнулся в холодный бассейн. К величайшему облегчению Прима, туда же направился и Афраний, который тоже полез в воду.

Теперь небольшой отдых, а после этого писец пойдет жрать в закусочную, которых здесь имеется несколько. Так он делал каждый день.

— Господин куратор? — услышал Прим.

Он сделал стойку, словно охотничья собака, и начал незаметно подвигаться к чиновнику. Кто это пришел? Прим не знал этого человека. Гость сел рядом с писцом, выражая всем своим видом почтительность, близкую к раболепию. Пухлый мужчина даже скрючился, стараясь выглядеть ниже ростом.

Прим, сидевший чуть позади, насторожился и показал брату: слушай, мол. Тот кивнул. Франк по малости лет из сказанного не понимал ничего, но память имел прекрасную, повторяя услышанное почти дословно. Не чета Гунну, напоминавшему по сообразительности мясницкую колоду.