Палатка (ЛП) - Берк Килан Патрик - Страница 5

Майк ведет лучом по стволам, и страх скручивает внутренности. Они найдут мальчика - он это знает, должен верить, - но это время ожидания, пока найдут, - оно ужасно. Их внимание отвлеклось от ребенка всего на несколько минут, поэтому он искренне верил в то, что сказал Эмме: мальчик не мог уйти далеко. Наверное, просто спрятался за деревом по-маленькому, и в таком случае удаляться от того места, где они были, - еще более плохая идея.

- Эмма, - говорит он, когда она останавливается, чтобы набрать воздуху для нового крика.

Она смотрит на него, глаза черные от злости и наэлектризованные страхом.

- Что?

- Не нужно идти дальше.

- Мы должны найти его. Мы должны понять, где он.

- Я знаю, - бешеный порыв ветра, от которого Майк едва не падает, заглушает его слова; он ждет, когда ветер утихнет. Мы все делаем неправильно. Натянув капюшон на лицо, чтобы защититься от колючего ледяного дождя, он пробует снова. - Я знаю, но, по-моему, он просто отошел по нужде.

Только бы так и было.

Надежда убирает часть тьмы из ее глаз, когда мысль проникает в сознание.

- И что нам делать?

- Вернуться на то место, где мы были, и ждать там. Если он вернется, а нас там не будет, мы его точно потеряем.

Она кивает.

- Ладно. Но давай побыстрее.

Он так и делает, и они вместе во второй раз идут назад по своим следам. По крайней мере, теперь они знают, куда идут. По пути, по счастливой случайности, которую Майк боится даже признать, чтобы она от злости не обратилась вспять, дождь начинает стихать, ветер ослабевает до просто сильного - как буйный пьяный, у которого кончился запал. И к тому моменту, когда они добираются до места, где в последний раз видели Коди - оно запоминается только из-за наполовину ушедшего в землю валуна из песчаника, торчащего из грязи и валежника, словно лопатка поверженного великана, - дождь прекращается совсем. Майк стягивает капюшон, делает глубокий вдох, словно последние несколько часов они провели не под дождем, а под водой, и откидывается на валун, благодарный за временную передышку от тяжести рюкзака.

- И где он, черт возьми? - спрашивает Эмма, и когда он смотрит на нее, то видит, что злость вернулась.

Он замечает, как она бледнеет, пока грозовые тучи расходятся, открывая луну в три четверти, такую же грязную и несчастную, как валун, на котором он отдыхает. Расстегнув ветровку и скинув рюкзак, он поднимает руку.

- Секунду.

Ее тело вибрирует от нетерпения.

- Ты собрался просто сидеть?

- У меня ноги болят. Поверь, он придет. Нужно только подождать.

Она смотрит на него мгновение. И через секунду уже дышит ему в лицо.

И наконец плотину прорывает.

- Ждать? Поверить тебе? Ни то ни другое не кажется мне разумным, Майк. Мы часами ждем, чтобы ты подал хоть какой-то знак, что способен вытащить нас из этого дерьма, хотя за все время, что мы тебя знаем, никаких доказательств этого не было.

Мы. Майк думает, не был ли его недавний страх насчет того, что она говорит мальчику, таким уж беспочвенным.

В жуткой тишине, наступившей после бури, ее голос звучит очень громко.

- И насчет поверить тебе? Это все, что я когда-либо делала, Майк, - верила тебе, и посмотри, куда меня это привело. Я бросила работу, потому что ты обещал заботиться обо мне, хотя я любила преподавать. Тогда ты тоже сказал "поверь мне". Я с нетерпением жду отпусков, которые ты обещаешь каждый год на свою премию, но эти отпуска никогда не случаются, потому что этих гребаных премий никогда не бывает. А я все еще жду, что ты обо мне позаботишься. Но вместо этого я получаю лишь то, что ты вечно смотришь на меня, выжидая, когда я скажу: все в порядке, я с тобой счастлива, это не твоя вина. Все, чего ты хочешь, - это подтверждения, что я тебя все еще люблю, что я с тобой счастлива, хотя ты никогда не давал для этого достаточно веских причин. Ты ходишь унылый, с таким видом, будто считаешь, что тебя никто не должен любить. А знаешь, может, ты и прав.

Румянец возвращается на ей лицо, ярость греет ее изнутри наружу. Дыхание струится паром перед ее лицом, пока она бушует; глаза сверкают, словно эллиптические осколки вулканической породы.

- Так вот я здесь, пленница собственной трусости, в ловушке брака по привычке, в сорок семь лет, когда внешность моя пошла к чертям, вес скачет, и я застряла в этих чертовых лесах с тобой. Мой сын пропал, никто из нас вообще не хотел сюда ехать. Я на дух не переношу лес, Майк. Сколько раз я тебе это говорила? Но так как лес нравится тебе, мы здесь, а теперь все пошло прахом, как и все, к чему ты прикасаешься, и ты уже несколько часов смотришь на меня своими грустными глазами в надежде, что я сжалюсь и, как обычно, скажу: это не твоя вина. Но, хочешь знать кое-что, Майк? Это как раз твоя вина. Каждый раз, когда ты облажался - это твоя вина, потому что ты безвольное ничтожество, которое делает жизнь окружающих невыносимой, потому что ты только это и умеешь. Ты чахнешь на работе, которую ненавидишь, переадресовывая звонки всем остальным, потому что - и это, клянусь, должно быть твоим девизом - "Это не твой отдел". И я ненавижу это, Майк. Я ненавижу, как ты высасываешь из меня жизнь. Я, блядь, ненавижу, как ты слоняешься в депрессии, опираясь на меня и на Коди, чтобы тебе стало легче на душе, и чтобы придумывать оправдания тому, какой ты есть, и я ненавижу... Я...

Тяжело дыша, она качает головой и закрывает лицо руками. Затем отворачивается от него, ее тело сотрясается в рыданиях.

Майк сидит оглушенный, ветер выбит из его парусов, он пытается переварить только что услышанное. Словно буря прошла, потому что она вдохнула ее, а затем изрыгнула обратно ему в лицо. За все годы совместной жизни он никогда не видел, чтобы она так теряла контроль - по крайней мере, с ним. Он видел ее расстроенной, раздраженной, мрачной. Но никогда не видел, чтобы она сама стала бурей, и это приводит его в замешательство. Он открывает рот, чтобы извиниться, но понимает: это единственное, что он всегда делает. Поэтому вместо этого он ждет, делает глубокий вдох и постепенно позволяет буре заразить и себя - позволяет своей собственной злости пробиться в горло, чувству, рожденному абсолютным отсутствием всех остальных эмоций в ответ на ее атаку.

- Закончи фразу.

Все еще стоя к нему спиной, она спрашивает:

- Что?

- Ты перечисляла, что ненавидишь. В списке было еще кое-что. Что именно? Я...? Ты хотела сказать, что ненавидишь меня?

Она подходит ближе к ряду тополей и буков и зовет сына, от отчаяния у нее срывается голос на втором слоге. Без бури-соперницы ее голос звучит далеко и чисто, эхо долго бродит среди деревьев после того, как она замолкает. Если Коди вообще где-то поблизости, он ее услышит.

- Ты хотела сказать, что ненавидишь меня? - повторяет Майк и отталкивается от валуна.

Рюкзак соскальзывает с камня и бесформенно падает на мягкую землю. Майк оставляет его там и делает шаг к жене. Робкий голос внутри него - тот самый, что всегда держал его в тишине и на всю жизнь приклеил ярлык слабака - советует молчать, пока дым не рассеется над этим пожаром. Но он не хочет. Не сейчас. Может, и вообще больше никогда. Невероятно, но человек, который привык сдаваться во всем, кроме других людей, кажется, нашел настоящую причину для этой безрассудной вылазки в лес. Кажется, он привез Эмму сюда, чтобы выяснить не то, любит ли она его еще или можно ли что-то спасти, а то, любит ли он сам ее, хочет ли он что-то спасать. Потому что прямо сейчас он чувствует в себе смелость и прилив сил от осознания, что, возможно, нет, и что у него наконец-то найдутся слова, чтобы сказать ей об этом.

С веток над ними срываются тяжелые, ледяные капли. Пар от остывшей после грозы земли стелется по ногам вязким туманом. Эмма снова выкрикивает имя Коди, не поворачиваясь к мужу, плечи под дождевиком напрягаются, когда она слышит его шаги. Эмма плотно скрещивает руки на груди. Разумеется, - думает Майк - в духе своей вечной холодности.