Сон синей совы - Борх Хьюго - Страница 4

…Сидят они ночью у костра, Ольга варит похлебку для семьи, да чай травяной для младшего, тот дюже хворый, горит весь, как вон та головешка в огне. Вдруг человек на бревно присаживается. Откуда? Да и пес не учуял, не лает. Откуда в лесу среди ночи? Босой. Без ружья, без торбы, – ни охотник, ни бродяга. Муж и дети притихли, а гость и разговор не ведет, молчит. Одежда из светлого сукна, будто спал человек где-то в городе, и пришел во сне. Страха от пришельца никакого. Но в глаза несчастной женщины бросилось другое. От ночного гостя исходил какой-то свет, ибо человек был светлый, и светлее сразу стало на пристанище. Молчит, чаю не просит. Поглядит на кого и легонько поклон головой сделает, глаза как насквозь видят, а борода белющая, застыла в воздухе. Каждому поклон сделал. Долго смотрел на бричку, где лежал болеющий сын Василия. Выходит, на кого взгляд положил, с тем у него состоялся свой разговор. Ольга на мужа: «Решай, мол, Василий, что за гость такой». Василий недвижим, как изваяние. На себя не похож. Ольга чай наливает, бежит к бричке. Оглянулась – гостя уже нет. – Василий?

– Не спрашивай. Я почем знаю?

– А я знаю. Но не скажу, чтоб вам спалось крепче.

Утром они узнают, что гость ночью ушел не один, – забрал он жизнь младшего сына. Ольга верила: на небеса. Лежал ребенок в бричке, а жизни в нем не было. Вот Бог и прибрал.

Ночевали мы… Жестко и зябко, – тяжело, короче. В первую ночь уснули быстро. Я ворочался, хотя Дрон вроде спал и похрапывал. Все мне казалось, что кто-то в палатку сейчас заберется, что кто-то стучит по палатке теми граблями, как у гостя. Не ночь, а пытка и тревожное ожидание утра. А потом еще журчание добавилось! Тихое-тихое, с постепенным усилением. Откуда ручей? Мы его не видели. Воду притащили из деревни. Однако! Журчание ручья обычно успокаивает, расслабляет, но тут наоборот, даже показалось, что вдоль ручья кто-то идет и не бурчит, не шепчет, а разговаривает в полный голос! Может, радио у того «прохожего»? Да нет, голос то удаляется, то приближается. Причем женский голос, такой певучий, в самый раз для старинных заунывных песен. Мы, как солдатики, повыпрыгивали из спальных мешков, – светим в темноту нашим проектором – мощнейшим фонарем (не зря прихватили), – ни-че-го! Всем-то не могло показаться… ну ладно одному, но всем?

Для снятия напряжения каждый высказался. – Ребята, а помните, мы ночевали под заброшенной деревней на реке Сухоне, под Устюгом? – Да. Там тоже заговоренные места.

– Да вообще! Страху натерпелись. Все конечности онемели, я уже смирился с тем, что призраки нас просто придушат, – и ничего, до рассвета продержались. И здесь продержимся. – Ладно, что не почудится: звуков в лесу уйма! А скоро утро, давайте спать. Лежим, как партизаны в тылу врага. Слышим разговор в полный голос, да слов не разобрать. Да это ручей так чудит, кто не знает. Мы журчание воспринимаем за голос. Бывает голос женским – значит, более спокойный, ровный и поласковее. С мужским посложнее – там ветки, камни, глубокие повороты у корней, вода бьется, и звук изменчив. Наш ручей оказался мужским. Но час от часу не легче. Вот к его звуку добавилось лакание, хлюпанье и тяжелое дыхание. В воду кто-то залез? «Мишак!» – точно. Он если не воровать заявился, то его будет слышно. Звуков от него море: топочет, пыхтит, ухтит, бухтит, чмокает, и блаженно урчит, а то и хрюкает, как поросенок. Вот же скотина лесная. Охотники порох поджигают, чтобы зверь не залез. Запах держится не одну ночь. Может, поорем маленько… вспугнем? Начали орать со всей дури. Когда голосовую атаку закончили, – лесные звуки повторились. Рано-рано все вскочили. Ночь-то веселая была. Все вещи на месте. Рюкзаки приткнуты у палаток. Куртка на сучке. Пакет с мусором у бревна. Стало быть, не медведь тут гулял. А где топор? Топор вроде ночевал в одной из палаток. – Ну и рожа у тебя, Шарапов, – Сева присмотрелся к моей физиономии и вспомнил фразу Высоцкого из фильма.

К ручью. А его еще найти надо. Искали, прислушивались, нет, никак он себя не обнаруживал. Оказался под сваленными ветками. Но следов никаких. Много старой листвы. А кабы медведь, – без отпечатка на дне ручья или с краю не обошлось бы. След мы все-таки нашли, но это был след парнокопытного животного, скорее козла. Выходит, ночью козел гулял тут. Больше всего нас смутило другое. Среди веток заметили обломок чернеющего деревянного креста, как с могилы. Осмотрелись: бугры вокруг, – поняли: могильные холмы вокруг. Какие мы дураки, – спали на могилах. Вот где угораздило ночью разбить лагерь!

Утром шли, как в воду опущенные. Дрон вспомнил Жанну, нашу красавицу и спутницу по студенческим походам. Она говорила так: «Пять лет плотно промышляли по «заброшкам», чего только не случалось, все равно я осталась трусихой». А ведь так мог сказать каждый из нас, Жанна оказалась честнее других. Дошли до отрогов какой-то бывшей деревни, про которую в Духово никто не упоминал. По дальним зарослям борщевика торчали перекошенные столбы, трубы, бревна. Мы бы дом не заметили, если бы не труба – черная кирпичная печная труба торчит среди сорняка, хотя сторожка наполовину ушла в землю, и крыша завалилась. А вот стекла на окнах держались, потрескались, затуманились, но держались, еще рама повисла на ржавых петлях – все застыло, как во сне. Было два резных наличника, да пересохли, мало-мальски сохраняются очертания работы мастера, а дунешь – осыплются. Обнаружили грабли у входа. Может не те, что были у ночного гостя, а может, те самые, и, стало быть, здесь он обитает.

Пробрались через колкий сушняк. Зашли в сенцы. Одна дверь в избушку, другая в чулан, еще не отвалились кованые засовы. В сенцах встречает кресло, тканевое, с перьевой подушкой. Кресло порезали мародеры – искали, видимо, «брыльянты». Подушка давно была белой, затем серой, теперь под черными лепестками пепла (от горения? Непонятно), разорвана, и пух повсюду, аж на стенах, не знавших никогда краски. Хозяйка набивала эти подушки пухом, на что-то надеялась, чего-то ждала. Зашли в избу… Время замерло и будто плавает облаками над раскиданной, переломанной утварью. Запах той, старой жизни, советские коротенькие занавески в цветочек, зеркало треснувшее и сервант с облупившимся лаком, да обломками пластинок и фарфоровой посуды. Рассохшиеся половицы поскрипывают – оглядываешься, не здесь ли бывший хозяин? Подкрадется старый, мохнатый дед – застигнет тебя врасплох. Посреди комнаты – круглый стол, стоит еще, а вот стульям не повезло: безногие уже, да «безсидушные». Слева объемная старая печь и завалинка. С виду печь такая, что можно растопить, – пару дыр глиной залатать – и растопить. В дальнем углу комнаты полка с разбитыми окладами от икон, салфеткой с расшитыми вишенками, когда-то бережно положенной хозяйкой. В деревнях иконы-то были дешевенькие, но кто-то их унес в надежде на наживу. Скромная утварь кочевала по избе. Видно, что лихоимцы ничего найти не могли, а потому долго и нудно перекидывали вещи с места на место, как капусту на огороде, начали разбирать русскую печь, спускались в подпол… Но их что-то спугнуло. Вот здесь, на драный коврик, они высыпали на пол монеты, ручные часики, железные пуговицы. Окурки набросаны у входной двери – будто сидели за ней и выглядывали во двор. На столе фотографии бывших жильцов, письма, конверты, почтовые открытки, несколько облигаций госзайма, справки, пенсионные удостоверения членов колхоза. Искатели легкой наживы вытряхнули все из старенького фанерного чемодана. Сам чемодан здорово пострадал: его зачем-то рубили вместе с тумбочкой – очевидно, искали второе дно. Есть засохшие черные пятна – кто-то от усердия поисков клада поранился. Фотографии черно-белые, пожелтевшие, потрескавшиеся, поломанные. Вот из пансионата в Гаграх – видимо, с этим чемоданом ездили. Фотки в основном пятидесятых-шестидесятых, более поздние не попадаются. А встречаются такие, от которых аккуратно, бережно оторваны фрагменты, будто не должен был тот человек оставаться на фотографии. Жители умерли, а фотографии, кажется, еще пытаются сохранить дом. Особенно вон тот одинокий портрет хозяина без хозяйки на стене за стеклом, в рамке 40 на 30. Вандалы портрет не тронули – удержались, чтобы не поглумиться, не разбить.