Поместье леди Анны - Соколова Надежда - Страница 5

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Прокормим. Земля большая, а руки у нас есть.

На следующее утро, едва рассвело, я позвала Матиаса. Небо только начинало сереть над лесом — тот особый час, когда звёзды уже погасли, а солнце ещё не взошло, и всё вокруг кажется вылепленным из сырой глины. Я не спала почти всю ночь: перед глазами стояли лица погорельцев, руки, которые дрожали над пустыми мисками, и взгляд Бернара — прямой, не просящий, но такой тяжёлый, что его можно было взвесить на ладони. Я понимала, что одной земли и крыши над головой мало. Им нужно было чем-то пережить первую зиму — едой, тёплыми вещами, инструментами, чтобы построить заново. Моих запасов не хватило бы на всех, но у меня был отец.

— Мне нужно послать вестника герцогу, — сказала я Матиасу. Голос прозвучал хрипло — со сна, с волнения. — Поможете?

Матиас кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни лишних вопросов. Он молча достал из сумки — старой, кожаной, перетянутой медными ремнями — небольшой хрустальный шар. Не такой, как у Амирана: тот, отцовский, был с кулак величиной, тяжёлый, с мутными прожилками. Этот — поменьше, с крупное яблоко, но тоже работающий. Я видела, как в его глубине перекатывается тусклый свет — будто внутри заперли маленькую утреннюю звезду. Матиас держал шар бережно, как яйцо, и я заметила, что его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть дрожат — сосредоточенность или дань уважения силе, заключённой в прозрачной оболочке.

— Говорите, леди, — сказал он, протягивая шар.

Ладони его были сухими и тёплыми, и, когда шар перешёл в мои руки, я ощутила под пальцами лёгкую вибрацию — не холод, не жар, а что-то среднее, как живое дыхание спящего зверька.

Я взяла его в ладони, сомкнула пальцы. Сосредоточилась. Мысль об отце пришла не сразу — она прокладывала себе путь сквозь утреннюю сонливость, сквозь шорох травы за окном и далёкий крик петуха. Но когда я наконец поймала её, шар нагрелся. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, так, что ладони стало горячо, но я не отдёрнула — так и держала. Внутри заклубился туман — белый, плотный, он сворачивался в спирали, распадался и снова собирался. Я видела, как в этом тумане мелькают искры — крошечные, золотистые, похожие на пыльцу.

— Отец, — сказала я в него, и мой голос прозвучал странно — не из горла, а откуда-то из груди, будто сам шар заговорил. — Вчера к нам приехали люди из Эрфурта. Погорельцы, десять человек. Им нужна помощь. Одеяла, инструменты, еда на первое время. Ты можешь что-то прислать? Анна.

Слова легли в туман, и он на мгновение замер — будто вслушивался. Потом шар вспыхнул — ярко, бело-голубым светом, который заставил меня зажмуриться. Когда я открыла глаза, внутри было тихо и прозрачно, как в застывшем пруду. Только на дне тлела оранжевая точка, медленно угасая.

— Готово, — сказал Матиас. — Теперь ждите ответа.

Он убрал шар в сумку, затянул ремни и отошёл к окну. Я смотрела на его спину — широкую, сутулую — и думала о том, сколько же таких посланий прошло через его руки. Чьи голоса звучали в этом шаре, чьи слёзы, чьи надежды и страхи спрессовались в туманные спирали? Матиас никогда не рассказывал.

Ответ пришёл через два часа. Я сидела в гостиной, перебирала сушёные травы для чая — мяту, зверобой, липовый цвет, — и вдруг воздух передо мной колыхнулся. Золотистый вестник — маленький, размером со шмеля, но светящийся ровным тёплым светом — опустился прямо ко мне на ладонь. Я чувствовала его тяжесть — крошечную, но ощутимую, — и тепло, которое разливалось по запястью. Вестник раскрылся, и голос Амирана — бодрый, деловой, без всякой утренней хрипоты — разнёсся по гостиной так громко, что, наверное, было слышно на кухне:

— Анна, дочка. Завтра с утра отправлю портал. Всё, что нужно — одеяла, простыни, инструменты (топоры, пилы, молотки), еда на месяц. И немного ткани — пусть женщины сошьют себе одежду. Ты молодец, что помогаешь.

Вестник погас, истончился в воздухе, оставив на моей ладони едва уловимое тепло — как после пожатия. Я улыбнулась. Отец не умел быть долгим в письмах — ни в бумажных, ни в магических. Сказал дело, и хватит. Но я знала, что за этими короткими фразами — бессонная ночь, расчёты, приказы управляющим. Он не бросит. Никогда не бросал.

На следующее утро портал открылся ровно в восемь. Я специально вышла на крыльцо загодя, в четверть восьмого, и стояла, глядя на то место перед конюшней, где Матиас начертил мелом круг. Утро было прохладным, на траве лежала роса — последняя, осенняя, с мелкими пузырьками, похожими на застывшие вздохи. Матиас стоял в центре круга, раскинув руки, и я слышала, как он бормочет — не слова, не заклинания, а что-то похожее на скрип старого дерева или шум дальнего водопада. Воздух сгустился, пошёл рябью, и в этой ряби проступила вертикальная щель — тонкая, как лезвие ножа, но пульсирующая. Щель разошлась со звуком рвущейся ткани — громким, резким.

Из портала выгрузили тюки и коробки. Не просто выбросили — они выплывали сами, мягко опускаясь на траву, будто невидимые руки бережно ставили их одну за другой. Я насчитала двенадцать мест: четыре тюка, перевязанных верёвками, семь деревянных ящиков с железными уголками и один короб, оклеенный тёмной тканью. Астер и Ольнара — я позвала их заранее — пересчитывали, записывали в тетрадь, и перья их скрипели, поспевая за мельканием рук.

— Одеял десять штук, простыней двадцать, — докладывала Астер. Она разворачивала край одного тюка, и я увидела шерстяные одеяла — толстые, с тёмно-синей каймой, явно не из дешёвых. — Инструменты: топоры три, пилы две, молотки четыре, гвозди мешок. — Она заглянула в ящик, и в утреннем свете блеснули железные головки. — Еда: мука, крупа, сало, сушёное мясо, соль, сахар.

— И ткань! — добавила Ольнара, распутывая верёвки на последнем тюке. Она развернула рулоны серого и коричневого льна — плотного, добротного, такого, из которого шьют на вырост, чтобы носилось годами. Лён пах свежестью и чуть отдавал деревянным маслом. — На рубахи и юбки. И ещё вот, — она вытащила из того же тюка моток красной нити — яркой, праздничной, — и я поняла: отец добавил для украшения. Мелочь, а сердце защемило.

— Герцог не подвёл, — сказала Жанна, заглядывая в коробки. Она пришла с кухни, вытирая руки о фартук, и теперь стояла, уперев кулаки в бока, и в её глазах я прочитала не только удовлетворение, но и лёгкое удивление: она привыкла рассчитывать на себя, а тут — такая помощь, сразу, без проволочек. — Этим людям повезло, что вы есть, госпожа.

— Не мне спасибо, — ответила я, глядя на гору вещей. В горле стоял ком — то ли от утренней прохлады, то ли от чего-то другого, что я не хотела разбирать. — Ему.

Я подумала об отце, который сейчас, наверное, пьёт свой утренний чай в столице, в кабинете с высокими окнами, и уже забыл об этом портале — столько у него дел. Но вещи — вот они, лежат на траве, пахнут чужим складом и дальней дорогой. Так отец умел любить — не словами, не объятиями, а делом. В этом мы с ним были похожи.

Погорельцев позвали из дома для пришлых. Бернар, глава семьи, пришёл первым — за ним остальные, тихие, ещё не проснувшиеся толком дети, женщины с узелками. Увидев груду вещей — тюки, ящики, рулоны ткани, — он остановился как вкопанный. Рыжие усы его дрогнули, лицо пошло красными пятнами, и он медленно, будто под тяжестью невидимого груза, опустился на колени прямо в мокрую от росы траву.

— Леди Анна... — голос его сорвался, стал тонким, почти детским. — Мы не заслужили...

— Встаньте, — я подошла и взяла его за локоть. Локоть был твёрдым, костистым, и я чувствовала, как под кожей ходит жила — часто, нервно. — Вы люди, которые попали в беду. Помогать — мой долг. И долг герцога.

Я сказала это твёрдо, хотя внутри у самой всё дрожало. Бернар поднялся, но не сразу — он ещё секунду стоял на колене, глядя на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то древнее: человек смотрит на того, кто вернул ему надежду, и не находит слов.

— Я отработаю, — сказал он наконец, и голос его окреп. — Мы все отработаем. Хоть до конца жизни. — Он обвёл рукой своих — брата, свояка, женщин, детей, которые жались к материнским юбкам. — Наши руки при вас, леди. Наши спины. Мы не привыкли даром есть.