Служба имперской безопасности (СИ) - Тен Эдуард - Страница 2

— Иван Фёдорович, кто вы и кто я в глазах его величества, но всё же благодарю вас за ваши слова.

— Не буду лукавить, Пётр Алексеевич: пробовал получить сведения о вас, но столкнулся с глухой стеной секретности. Только общие сведения о вашей деятельности. Как вы знаете, в свою бытность мне довелось послужить на Кавказе, и мне доподлинно известно, как там обстояли дела. За большим скандалом, разоблачением коррупционеров и всякого рода мошенников стояли вы, Пётр Алексеевич.

— Вы переоцениваете моё значение в этом деле. Я был один из тех, кто занимался этим делом. К чему весь этот разговор, Иван Фёдорович?

— К тому, Пётр Алексеевич, что, как я понимаю, вы имеете прямое отношение к тому вооружению, которое находится в пластунской бригаде. Необычные ружья, лёгкие бомбомёты, новая тактика ведения боя. И самое главное — результат боя. Две тысячи убитых и раненых при четырёхстах человек личного состава. Уничтожение пятисот кавалеристов без потерь для себя. И вы скрываете это от армии? Подобное просто недопустимо.

— А то вы не знаете, как происходит внедрение нового вооружения в армию. Пока оно попадёт в руки солдату, эту новинку украдут наши враги, реализуют её, вооружат свои армии и будут стрелять по нам. А потом продадут нам, очень дорого, как новинку. — Не удержался я. — Простите, Иван Фёдорович, за мою несдержанность.

— Возможно, вы правы, Пётр Алексеевич, — после некоторого раздумья согласился со мной Паскевич. — Хорошо. А как вы видите дальнейшее развитие вашего вооружения в армии?

— Сейчас оружие прошло практическую обкатку в реальных боевых условиях. Хорошенько изучим неполадки и слабости, постараемся устранить их и запустим в производство. Начнём с создания частей, назовём их, например, стрелковыми батальонами, полками. Основное — это изменить форму ведения боя, сделав упор на стрелковую подготовку и все вытекающие из этого способы ведения боя. Такие части станут неожиданным сюрпризом для неприятеля.

Наш разговор затянулся. Паскевич задавал вопросы, я отвечал — и так два часа.

— Что же, Пётр Алексеевич, идея ваша однозначно интересная, и я готов поддержать её перед государем и в военном ведомстве. А может быть, попрошу отдать её в моё ведение. Приятно удивили, Пётр Алексеевич.

Паскевич с неподдельным интересом смотрел на меня.

— Пётр Алексеевич, у меня к вам просьба личного характера.

— Я слушаю вас, Иван Фёдорович, — насторожился я.

— В гвардейском корпусе великого князя, в Преображенском батальоне служит прапорщиком Балашов Иван — мой младший внук, старшей дочери младший сын. Она, к моему большому сожалению, скончалась в 1845 году. Так вот, он умный, образованный молодой офицер, но пребывание в гвардии сказалось на нём не лучшим образом. Пьянство, дебош, манкирование службой — всё то, что мне претит в гвардейских офицерах. Он отлично показал себя в боях, но опять-таки с глупым гвардейским шиком и бесшабашностью. — Паскевич нахмурился. — У меня просьба к вам, Пётр Алексеевич: не могли бы вы попросить князя Долгорукого взять его в бригаду и научить настоящей службе, так сказать, наставить на путь истинный? Признаюсь вам, испытываю чувство вины перед памятью Александры. Его отец живёт своей жизнью, считая, что выполнил свой родительский долг. Прошу не как фельдмаршал, а как дед, обеспокоенный судьбой внука.

— Как-то неожиданно, Иван Фёдорович. Надеюсь, вы понимаете опасность службы в пластунской бригаде?

— Я всё понимаю, Пётр Алексеевич. Я наслышан о переменах, произошедших с Андреем, князем Долгоруким, прошедшим школу жизни, служа под вашим началом. Теперь я сам убедился в том, что вы и князь — офицеры, достойные моего уважения.

— Хорошо, Иван Фёдорович, я поговорю с князем Долгоруким, но я вас предупредил о возможных последствиях перевода вашего внука.

— Да, конечно, я всё понимаю и принимаю всю ответственность за содеянное. Тем более я уверен в организации стрелковых частей нового образца. Вот пусть и послужит в нормальной боевой части. А пока пройдёт обучение в пластунской бригаде.

Возвращаясь в бригаду, я думал о разговоре с Паскевичем. Его вес в армии был неоспорим, а полководческий авторитет безоговорочно признавался императором. Поддержка такого человека была необходима для проведения в армии тех преобразований, которые я задумал. А значит, Андрею придётся взять на воспитание внука Паскевича.

— Что-то вы припозднились, Пётр Алексеевич? Видно, его светлость потчевал вас всякими вкусностями?

— Не без этого, князюшка. И вам приветы привёз от его светлости.

Я пересказал Андрею просьбу Паскевича.

— И как это понимать, командир? Мы что, исправительное учреждение для всякого рода погрязших во всех грехах отпрысков? — искренне возмутился Андрей.

— Смею напомнить вам, господин полковник, о неком гвардейском прапорщике с подобной историей, прибывшем в пластунскую сотню… От чего молчим, ваше сиятельство? То-то. Получите кусок дерьма, а через полгода извольте представить бравого офицера-пластуна. Никаких отговорок, комбриг. Ты понимаешь, кто такой Паскевич? Его поддержка в моих начинаниях бесценна. Извольте принять к исполнению, господин полковник. Не слышу ответа?

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — без энтузиазма произнёс Андрей.

— Теперь о приятном. Ты представлен к Владимиру четвёртой степени с мечами.

— Хоть что-то приятное, — немного оттаял Андрей.

— Не ной, князь. Два ордена за раз отхватить.

— Каких два?

— Австрийский не в счёт, что ли?

— Ах, да, запамятовал.

Войсковой старшина Лермонтов, командир горского туземного полка, вышел из походного штаба фельдмаршала Паскевича и буквально столкнулся с драгунским ротмистром.

— Осторожней, увалень, дикарь чёртов! — воскликнул ротмистр, покачнувшись от чувствительного толчка. Лермонтов был одет в черкеску и мохнатую папаху. Ротмистр хотел ещё что-то сказать, но, наткнувшись на угрюмый взгляд горца, сопровождавшего офицера, промолчал и, сделав пару шагов, обернулся.

— Михаил?.. Лермонтов⁈ — воскликнул он.

Михаил обернулся и с непониманием посмотрел на ротмистра.

— Миша, это я, Фёдор Паскевич, не узнаёшь?

— Бог ты мой, Федя! — обрадовался Михаил. Они обнялись. — Прости, Фёдор, не признал.

— Не удивительно, Миша, столько лет прошло… от юных лет прелестных.

Михаил и Фёдор Паскевич были знакомы с той поры, когда, будучи совсем молодыми офицерами, состояли в кружке «шестнадцати», в который входили отпрыски знатных фамилий и позиционировали себя как тайное общество.

— Да уж, порядком минуло лет.

— А что это за наряд на тебе? Особенно в папахе — признать тебя трудно. Чистый дикарь!

— Так я и командую диким полком. Горский туземный полк, — усмехнулся Михаил.

— Так значит, вот о ком местные с ужасом рассказывают. Казаки и дикари горские. Злобные и жестокие.

— Они самые, Федя, — рассмеялся Михаил. — Поехали ко мне в полк. Там и посмотришь на моих дикарей.

— Хорошо. Только ты обожди меня немного. Заскочу к отцу, поздороваюсь и бумаги передам.

— Только не долго, Федя.

— Я мигом.

Михаил и Фёдор неспешным шагом ехали в расположение горского полка.

— Последнее, что довелось слышать о тебе: ты уволился из гусарского полка и уехал на Кавказ. Потом, случаем, слышал, что ты женился.

— Да, Федя, уволился, уехал на Кавказ. Поступил на службу в отдельную пластунскую сотню, потом дослужился до начальника штаба бригады, теперь командую диким горским туземным полком. Женился, дочь растёт.

— Слышал, жена у тебя горянка?

— Да, дочь аварского хана, Лейла.

— Однако жизнь твоя насыщенная и богата на приключения. У меня всё намного прозаичней. Попал служить в Могилёвский драгунский полк, командую эскадроном. Не женат.

— Какие твои годы, Фёдор, — рассмеялся Михаил.

Иван Балашов, прапорщик Преображенского полка, с трудом очнулся от вчерашнего празднования успешного окончания похода. К слову сказать, уже вторые сутки празднования.