Сезон отпусков - Уивер Бринн - Страница 2

Уверена, никто не едет в отпуск с мыслью, что его расчленят и засунут в измельчитель древесины. Однако среди туристов встречаются настоящие подонки, которые только такой участи и заслуживают.

Взять, к примеру, того типа из паба «Буй и маяк». В прошлом году он зажал Сельму Дейтон в уголке у туалетов. Сама видела. И слышала, как она сказала «нет». Когда я вышла из зала, он пытался ее поцеловать и засунуть руку под блузку. Мразь.

Измельчитель.

Или тот чувак, что напился и обдолбался, а потом снес забор на ферме Дейла Линдена и принялся гонять по полю его лошадей. Те, конечно, перепугались до смерти. Одна упала и сломала ногу. Дейлу пришлось ее пристрелить. Хотя бедняга звонил копам, шериф Йетс палец о палец не ударил. Он просто протокол составил, и все. Как всегда.

Измельчитель.

Или, например, мужик, чью отсеченную кисть я держу прямо сейчас.

Мистер Брайс Махоуни. Видела его в местном магазине – он пытался подсунуть телефон женщине под юбку, чтобы сделать фото. Когда я стащила бумажник Брайса и покопалась в нем, выяснилось, что ублюдка уже уличали в подобных преступлениях в двух других штатах. А ему хоть бы хны – разгуливает по городу, словно он тут хозяин. Урод даже не попытался скрыть, что задумал очередную гадость.

Да, без измельчителя определенно не обойтись.

Разглядывая мужскую ладонь, я напеваю себе под нос. Кожа бледная, как у восковой фигуры. Холодная. Не ожидала, что рука будет такая тяжелая, – пальцы ведь коротенькие. Переворачиваю отрубленную кисть и веду ногтем по венам, оплетающим кости. Всего несколько часов назад по ним текла жизнь. Он знал их рисунок. Наверное, мог бы рассказать, как получил этот замысловатый шрам на костяшке. Уверена, была у него и история о швах, что оставили на коже точки рубцовой ткани. Пожалуй, я должна чувствовать себя виноватой за то, что отняла у Брайса эти воспоминания.

– Но не чувствую, – и с этими словами я швыряю его руку в приемник синего измельчителя.

Коржик служил мне верой и правдой – с ним мы уничтожили уже двенадцать туристов, если считать мистера Махоуни. И ему всегда хочется свежей крови. Как и мне.

Звук работающего измельчителя становится на несколько тонов ниже, когда инструмент перемалывает плоть и кости, разбрасывая их по брезенту, который я расстелила рядом с клумбой.

Может, случись такое несколько лет назад, я бы почувствовала раскаяние. Только вот эта девушка осталась в прошлом – минуло уже четыре года с тех пор, как я приехала на Гиблый Мыс. С тех пор как начала новую жизнь и поклялась скрывать свое прошлое, а также защищать этот городок, хранящий множество тайн.

И я не позволю какому-то Брайсу Махоуни осквернять мой дом.

Окидываю взглядом свой сад. Сейчас то самое межсезонье – уже не весна, но еще и не лето. Цветут лишь нарциссы, тюльпаны и подснежники. А туристы уже начали съезжаться. Они арендуют рыбацкие лодки. Берут напрокат снаряжение и бронируют экскурсии к затонувшему кораблю британского королевского флота «Погибель», в честь которого назван наш город, и к местам других кораблекрушений, коих у скалистого побережья произошло немало. Туристы штурмуют музей. Они разглядывают вычурный, причудливый центр нашего города. Преодолевают сто пятьдесят две ступеньки к маяку Гиблого Мыса. Направляются на местные винокурни и винодельни, чтобы продегустировать виски и вина.

Возможно, все это странно. Порой даже немного мрачновато. А мне нравится.

В нашем городке всего несколько тысяч постоянных жителей, включая меня. Когда на пике сезона в конце лета пройдет гастрономический фестиваль «Вкус ужаса», туристов здесь будет гораздо больше, чем местных. И я понимаю почему. Логично, что город с таким названием захочет использовать и его, и свою историю, чтобы привлечь гостей. Эти короткие драгоценные летние месяцы будут кормить нас в глухую зиму, когда сюда никто не приедет. Поэтому я очень серьезно отношусь к своей роли – поддерживать красоту города. Так же, как и к необходимости защищать его.

Наконец я снова обращаю внимание на окровавленный брезент у своих ног. Приберегла лучшее – голень Брайса Махоуни – на десерт. На восковой коже под густыми волосами красуется дешевая татуировка – форель. Всего одна уродливая рыбина, скрывающая плоский шрам. Морщу нос и пихаю ногу в измельчитель, готовясь к тому глубокому чувству умиротворения, которое неизбежно накроет меня, когда последний сантиметр плоти и костей будет поглощен машиной.

Однако ничего не происходит.

Измельчитель взвизгивает и издает скрежет. Я инстинктивно машу руками, пытаясь прикрыть голову. В ноздри тут же бьет запах горелой резины. Все наваливается разом. Оглушительный звук и едкий запах сбивают с толку. Минует доля секунды, прежде чем до меня доходит, что нужно что-то делать. Я бью по аварийному выключателю сбоку от тракторного двигателя, чтобы сбавить мощность, но слишком поздно. Раздается оглушительный хлопок, от которого звенит в ушах.

Заглушив двигатель, я в шоке пялюсь на измельчитель.

– Господи, Коржик, это еще что такое? – шепчу я, не в силах даже вдохнуть.

Я смотрю на Коржика с таким видом, будто измельчитель меня предал. Но когда я наконец открываю панели и добираюсь до лезвий, то понимаю: проблема вовсе не в нем. Все дело в гребаном Брайсе, который будто бы решил посмеяться надо мной с того света. Я выдергиваю из машины его изуродованную ногу. Кость раздроблена, половины нет. То, что осталось, болтается на титановой пластине, прикрученной хирургическими винтами. На порванной коже красуется кусок хвоста той самой форели. Я явно недооценила шрам, что скрывался под черными, серыми и зелеными чернилами. Мне и в голову не пришло, что у этого ублюдка под уродской рыбиной может оказаться металл. И эта дурацкая ошибка непременно будет грызть меня до скончания веков.

Я швыряю ногу на брезент и тяжело вздыхаю.

– Мудак.

Что ж, не стоит слишком долго представлять самодовольную рожу мертвого Брайса, поэтому бреду в сарай за запасными болтами и инструментами. Почти полчаса уходит на то, чтобы выковырять сломанные детали и поставить новые. Лезвия повреждены, но сойдет и так. Топориком отрубаю кость Брайса чуть выше титановой пластины, сдираю с нее мясо, снова завожу двигатель и швыряю огрызок ноги в измельчитель. На этот раз все идет как по маслу. Однако я все еще расстроена, ведь с Коржиком едва не случилась настоящая трагедия, поэтому, глядя, как последние останки Брайса Махоуни размазываются по брезенту, не чувствую никакого удовлетворения.

Когда из изогнутой трубы больше ничего не вылетает, я выключаю измельчитель. Присев на корточки у бесформенной груды, слышу знакомое карканье и гляжу на дерево у садовой калитки. В ветвях появляется черная тень.

– Ням-ням. Дай поесть! – требует ворон.

– Минуточку, – говорю я. Ворон каркает еще раз и повторяет свою просьбу, его голос – почти идеальная копия моего собственного.

Оказывается, если выкормить птенца вороны, его невероятно легко научить говорить. Нужно лишь немного свежего мяса. Единственный минус – если вороны видят что-то очень вкусное, они становятся слишком настойчивыми.

– Ты ведь знаешь, что получишь свое. Успокойся, а то сейчас чайки слетятся.

Зачерпнув рукой в перчатке часть перемолотой массы, я отношу ее к птичьей кормушке – черной платформе с готическими столбиками, что поддерживают остроконечную крышу. Я сделала ее специально для Морфея, и теперь он, спрыгнув на каменную стену, окружающую сад, наблюдает за моими действиями. Его черные как смоль перья отливают синим, индиго и глубоким лесным зеленым. Я выкладываю измельченные плоть и кости на платформу. Не успеваю сделать и двух шагов назад, как Морфей приземляется на кормушку и погружает клюв в кровавую массу. В этом есть гармония. Дерьмовый человек становится пищей для дикого существа. В такой завершенности цикла есть нечто, что дарит хотя бы мгновение покоя.

Возвращаюсь к груде, что когда-то была Брайсом Махоуни, и беру лопату, стоящую неподалеку от брезента. Забрасываю жижу и раздробленные кости в ямки на клумбе – одну за другой, подкармливая еще не готовые зацвести цветы. Рододендроны. Ирисы. Георгины. Лилии. Вскоре от тела не остается и следа – все погребено среди молодых побегов. Оно станет для них пищей, как стало пищей для Морфея. Так же, как питает что-то и во мне, – что-то, что становится все голоднее с каждым новым сезоном. Что-то, что никак не может насытиться.